Chapter 22 of 27

Глава XXI — Занимательные и поучительные злоключения Перса в подвалах Оперы

РАССКАЗ ПЕРСА

Я впервые вошёл в дом на озере. Я не раз умолял «любителя люков» — так мы называли Эрика у меня на родине — открыть мне свои таинственные двери. Он всегда отказывал. Множество раз я пытался туда проникнуть, но напрасно. Как я ни следил за ним с тех пор, как впервые узнал, что он поселился в Опере навсегда, тьма всякий раз была слишком густа, чтобы я мог разглядеть, каким образом он приводил в действие дверь в стене на озере. Однажды, полагая, что я один, я ступил в лодку и погрёб к той части стены, за которой, как я видел, исчезал Эрик. Именно тогда я столкнулся с сиреной, охранявшей подступы, и её чары едва не стали для меня роковыми.

Едва я отчалил от берега, как тишину, среди которой я скользил по воде, нарушило некое подобие шёпотного пения, реявшего вокруг меня. Это было наполовину дыхание, наполовину музыка; оно тихо поднималось из вод озера, и я был им окружён благодаря какой-то неведомой мне уловке. Оно следовало за мной, двигалось вместе со мной и было так нежно, что не встревожило меня. Напротив, охваченный желанием приблизиться к источнику этой сладкой и манящей гармонии, я перегнулся из своей лодочки над водой, ибо в уме моём не было сомнения, что пение исходит из самой воды. К этому времени я был в лодке один, посреди озера; голос — а теперь это был уже отчётливо голос — звучал подле меня, над водой. Я наклонился, наклонился ещё сильнее. Озеро было совершенно спокойно, и лунный луч, проникавший сквозь отдушину на улице Скриб, не открывал мне ровно ничего на его поверхности, гладкой и чёрной, как чернила. Я потряс головой, чтобы избавиться от возможного шума в ушах, но вскоре был вынужден признать, что никакой шум в ушах не может быть столь гармоничен, как этот певучий шёпот, который следовал за мной и теперь влёк меня к себе.

Будь я склонен к суеверию, я непременно решил бы, что имею дело с некоей сиреной, чьё ремесло — сбивать с толку путника, отважившегося ступить на воды дома на озере. К счастью, я родом из страны, где мы слишком любим всё фантастическое, чтобы не знать его насквозь; и я не сомневался, что оказался лицом к лицу с очередным изобретением Эрика. Но изобретение это было так совершенно, что, перегибаясь из лодки, я побуждаем был не столько желанием разгадать его хитрость, сколько желанием насладиться его прелестью; и я наклонялся, наклонялся, пока едва не опрокинул лодку.

Внезапно две чудовищные руки поднялись из недр вод и схватили меня за шею, увлекая в глубину с неодолимой силой. Я непременно погиб бы, если бы не успел вскрикнуть, и по этому крику Эрик меня узнал. Ибо это был он; и вместо того чтобы утопить меня, что, несомненно, входило в его первоначальное намерение, он поплыл со мной и бережно уложил меня на берег:

— Как вы неосторожны! — сказал он, стоя предо мной, с которого струилась вода. — Зачем вы пытаетесь проникнуть в мой дом? Я вас не приглашал! Я не желаю видеть там ни вас, ни кого бы то ни было! Неужели вы спасли мне жизнь лишь затем, чтобы сделать её невыносимой? Как ни велика услуга, которую вы ему оказали, Эрик способен в конце концов её забыть; и вы знаете, что ничто не может удержать Эрика — даже сам Эрик.

Он говорил, но у меня не было теперь иного желания, кроме как узнать то, что я уже называл фокусом сирены. Он удовлетворил моё любопытство, ибо Эрик, настоящее чудовище — я видел его за работой в Персии, увы, — в известном отношении и сущее дитя, тщеславное и самодовольное, и нет для него большего наслаждения — после того как он поразит людей, — чем доказать всю поистине чудесную изобретательность своего ума.

Он рассмеялся и показал мне длинную тростинку.

— Глупее фокуса вы не видывали, — сказал он, — но он весьма полезен, чтобы дышать и петь под водой. Я перенял его у тонкинских пиратов, которые способны часами оставаться скрытыми на дне рек.[1]

Я заговорил с ним сурово.

— Этот фокус чуть меня не убил! — сказал я. — А для других он мог оказаться и вовсе гибельным! Вы помните, что вы мне обещали, Эрик? Никаких больше убийств!

— Разве я и вправду совершал убийства? — спросил он, напуская на себя самый любезный вид.

— Несчастный! — воскликнул я. — Или вы забыли розовые часы Мазендерана?

— Нет, — ответил он более печальным тоном, — я предпочитаю их забыть. А ведь я умел рассмешить маленькую султаншу!

— Всё это принадлежит прошлому, — заявил я, — но есть настоящее... и за настоящее вы предо мной в ответе, потому что, пожелай я того, никакого настоящего у вас вовсе не было бы. Помните об этом, Эрик: я спас вам жизнь!

И я воспользовался поворотом беседы, чтобы завести речь о том, что давно занимало мои мысли:

— Эрик, — сказал я, — Эрик, поклянитесь, что...

— Что? — возразил он. — Вы же знаете, я никогда не держу клятв. Клятвы придуманы, чтобы ловить простаков.

— Скажите мне... вы, по крайней мере, можете мне сказать...

— Ну?

— Ну, люстра... люстра, Эрик?..

— Что там с люстрой?

— Вы знаете, о чём я.

— О, — усмехнулся он, — про люстру я вам расскажу с охотой!.. ЭТО БЫЛ НЕ Я!.. Люстра была очень стара и изношена.

Когда Эрик смеялся, он был страшнее прежнего. Он вскочил в лодку, хохоча так жутко, что я не мог унять дрожь.

— Очень стара и изношена, дорогой мой дарога![2] Очень стара и изношена, эта люстра!.. Она упала сама собой!.. Рухнула с грохотом!.. А теперь, дарога, послушайтесь моего совета: ступайте обсушитесь, не то простудитесь!.. И никогда больше не садитесь в мою лодку... И, что бы вы ни делали, не пытайтесь войти в мой дом: меня не всегда там бывает... дарога! И мне было бы прискорбно посвятить свою заупокойную мессу вам!

С этими словами, раскачиваясь взад и вперёд, точно обезьяна, и всё ещё посмеиваясь, он оттолкнулся и вскоре скрылся во тьме озера.

С того дня я оставил всякую мысль проникнуть в его дом со стороны озера. Этот вход, очевидно, слишком хорошо охранялся, тем более что Эрик теперь знал, что он мне известен. Но я чувствовал, что должен быть и другой вход, ибо я не раз видел, следя за Эриком, как он исчезает в третьем подвале, хотя и не мог вообразить, каким образом.

С тех пор как я обнаружил Эрика поселившимся в Опере, я жил в постоянном ужасе перед его чудовищными причудами — не за себя, но опасался всего за других.[3]

И всякий раз, когда случалось какое-нибудь несчастье, какое-нибудь роковое событие, я неизменно думал про себя: «Я не удивился бы, если бы это оказался Эрик», — точно так же, как другие говаривали: «Это призрак!» Сколько раз я слышал, как люди произносят эту фразу с улыбкой! Бедняги! Знай они, что призрак существует во плоти, — клянусь, они не стали бы смеяться!

Хотя Эрик весьма торжественно объявил мне, что переменился и стал добродетельнейшим из людей С ТЕХ ПОР, КАК ЕГО ПОЛЮБИЛИ РАДИ НЕГО САМОГО — фраза, которая поначалу привела меня в крайнее замешательство, — я не мог удержаться от содрогания при мысли об этом чудовище. Его ужасное, ни с чем не сравнимое, отвратительное безобразие ставило его вне пределов человечества; и мне часто казалось, что именно поэтому он более не считал себя связанным какими-либо обязательствами перед родом людским. То, как он говорил о своих любовных делах, лишь усиливало мою тревогу, ибо в этом событии, о котором он упоминал с такой похвальбой, я предвидел причину новых и ещё более чудовищных трагедий.

С другой стороны, я вскоре обнаружил любопытную нравственную связь, установившуюся между чудовищем и Кристиной Даэ. Прячась в чулане рядом с уборной юной примадонны, я слушал дивные музыкальные представления, которые, очевидно, ввергали Кристину в изумительный восторг; и всё же я никогда не подумал бы, что голос Эрика — то громкий, как гром, то нежный, как голоса ангелов, по его воле — мог заставить её забыть его уродство. Я понял всё, когда узнал, что Кристина ещё не видела его! Мне довелось побывать в её уборной, и, помня уроки, которые он мне когда-то давал, я без труда разгадал устройство, поворачивавшее стену с зеркалом, и выяснил, посредством полых кирпичей и прочего, каким образом он направлял свой голос к Кристине так, что она слышала его словно рядом с собой. Тем же путём я обнаружил дорогу, ведущую к колодцу и к темнице — темнице коммунаров, — а также люк, позволявший Эрику попадать прямо в подвалы под сценой.

Несколько дней спустя каково же было моё изумление, когда я собственными глазами и ушами убедился, что Эрик и Кристина Даэ видятся друг с другом, и застал чудовище склонившимся над колодцем, в проходе коммунаров, окроплявшим водою лоб лишившейся чувств Кристины Даэ. Белая лошадь, лошадь из «Пророка», исчезнувшая из конюшен под Оперой, смирно стояла подле них. Я обнаружил своё присутствие. Это было ужасно. Я увидел, как искры брызнули из этих жёлтых глаз, и, прежде чем я успел вымолвить слово, получил удар по голове, оглушивший меня.

Придя в себя, я обнаружил, что Эрик, Кристина и белая лошадь исчезли. Я не сомневался, что бедная девушка стала пленницей в доме на озере. Не колеблясь, я решил вернуться на берег, невзирая на грозящую опасность. Целые сутки я подстерегал появление чудовища, ибо чувствовал, что оно должно выйти, побуждаемое необходимостью добыть провизию. И в связи с этим замечу, что, когда он выходил на улицу или отваживался показаться на людях, он надевал картонный нос с приклеенными к нему усами вместо своей собственной ужасной дыры вместо носа. Это не вполне скрадывало его мертвенный вид, но делало его почти — я говорю почти — сносным для взгляда.

Итак, я нёс дозор на берегу озера и, утомлённый долгим ожиданием, уже начинал думать, что он прошёл через другую дверь, дверь в третьем подвале, когда услышал во мраке лёгкий всплеск, увидел два жёлтых глаза, светящихся, как свечи, и вскоре лодка коснулась берега. Эрик выпрыгнул и подошёл ко мне:

— Вы торчите здесь целые сутки, — сказал он, — и вы мне надоели. Говорю вам, всё это кончится очень скверно. И вы сами будете тому виною; ибо я был с вами необыкновенно терпелив. Вы воображаете, будто следите за мной, олух вы этакий, тогда как это я слежу за вами; и я знаю всё, что вы знаете обо мне здесь. Вчера я вас пощадил, в МОЁМ ПРОХОДЕ КОММУНАРОВ; но предупреждаю вас со всей серьёзностью: не попадайтесь мне там больше! Честное слово, вы, кажется, совсем не способны понять намёка!

Он был в такой ярости, что я на минуту и не подумал его перебивать. Отдуваясь и пыхтя, как морж, он облёк в слова свою чудовищную мысль:

— Да, вы должны научиться раз и навсегда — раз и навсегда, повторяю, — понимать намёк! Говорю вам, что при вашем безрассудстве — ведь вас уже дважды задерживала тень в фетровой шляпе, которая не понимала, что вы делаете в подвалах, и водила вас к директорам, а те приняли вас за чудаковатого перса, интересующегося сценической механикой и закулисной жизнью: я всё знаю, я был там, в кабинете; вы же знаете, я вездесущ, — так вот, говорю вам, при вашем безрассудстве они в конце концов начнут гадать, чего вы здесь добиваетесь... и в конце концов узнают, что вы охотитесь за Эриком... и тогда они сами примутся охотиться за Эриком и откроют дом на озере... А если они это сделают, дело обернётся плохо для вас, приятель, очень плохо!.. Я ни за что не отвечаю.

Он снова принялся отдуваться и пыхтеть, как морж.

— Я ни за что не отвечаю!.. Если тайны Эрика перестанут быть тайнами Эрика, ДЕЛО ОБЕРНЁТСЯ ПЛОХО ДЛЯ ИЗРЯДНОГО ЧИСЛА РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО! Вот всё, что я имею вам сказать, и, если только вы не полный олух, этого должно быть вам довольно... вот разве что вы не умеете понимать намёка.

Он уселся на корме своей лодки и постукивал каблуками о доски, ожидая, что я отвечу. Я сказал лишь:

— Вовсе не за Эриком я здесь охочусь!

— За кем же тогда?

— Вы знаете это не хуже меня: за Кристиной Даэ, — ответил я.

Он возразил:

— Я имею полное право видеться с нею в своём собственном доме. Меня любят ради меня самого.

— Это неправда, — сказал я. — Вы похитили её и держите взаперти.

— Послушайте, — сказал он. — Обещаете ли вы никогда больше не вмешиваться в мои дела, если я докажу вам, что меня любят ради меня самого?

— Да, обещаю, — ответил я без колебаний, ибо был убеждён, что для такого чудовища подобное доказательство невозможно.

— Ну, тогда всё очень просто... Кристина Даэ уйдёт отсюда, когда ей будет угодно, и вернётся снова!.. Да, вернётся снова, потому что сама того пожелает... вернётся сама собой, потому что любит меня ради меня самого!..

— О, сомневаюсь, что она вернётся!.. Но ваш долг — отпустить её.

— Мой долг, олух вы этакий!.. Это моё желание... моё желание — отпустить её; и она вернётся снова... ибо она меня любит! Всё это кончится браком... браком в церкви Мадлен, олух вы этакий! Теперь-то вы мне верите? Когда я говорю вам, что моя венчальная месса написана... погодите, вот услышите KYRIE...

Он отбивал такт каблуками по доскам лодки и пел:

— KYRIE!.. KYRIE!.. KYRIE ELEISON!.. Погодите, вот услышите, вот услышите эту мессу.

— Вот что, — сказал я. — Я поверю вам, если увижу, как Кристина Даэ выйдет из дома на озере и вернётся в него по собственной воле.

— И вы больше не будете вмешиваться в мои дела?

— Нет.

— Отлично, вы увидите это нынче же вечером. Приходите на бал-маскарад. Мы с Кристиной выйдем прогуляться и оглядеться. А вы сможете спрятаться в чулане и увидите Кристину, которая, зайдя в свою уборную, с восторгом отправится обратно проходом коммунаров... А теперь ступайте прочь, ибо мне нужно кое-что купить!

К моему величайшему изумлению, всё вышло именно так, как он и предсказывал. Кристина Даэ не раз выходила из дома на озере и возвращалась в него, причём, судя по всему, никто её к этому не принуждал. Мне стоило немалого труда выбросить Эрика из головы. И всё же я решил соблюдать крайнюю осторожность и не совершил ошибки — не вернулся ни на берег озера, ни на дорогу коммунаров. Но мысль о потайном входе в третьем подвале не давала мне покоя, и я снова и снова приходил туда и часами простаивал за декорацией из «Короля Лахорского», которую по какой-то причине там оставили. Наконец моё терпение было вознаграждено. Однажды я увидел, как чудовище приближается ко мне, ползя на коленях. Я был уверен, что он меня не видит. Он проскользнул между декорацией, за которой я стоял, и щитом, подошёл к стене и нажал на пружину, которая сдвинула камень и открыла ему проход. Он прошёл внутрь, и камень затворился за ним.

Я выждал по меньшей мере полчаса, а затем в свой черёд нажал на пружину. Всё повторилось в точности, как у Эрика. Но я поостерёгся лезть в отверстие сам, ибо знал, что Эрик внутри. С другой стороны, мысль о том, что меня может застигнуть Эрик, вдруг напомнила мне о смерти Жозефа Бюке. Мне не хотелось ставить под угрозу выгоды столь важного открытия, которое могло послужить на пользу многим, «немалой части рода человеческого», как выразился бы Эрик; и я покинул подвалы Оперы, тщательно водворив камень на место.

Я по-прежнему пристально следил за отношениями между Эриком и Кристиной Даэ — не из болезненного любопытства, а из-за ужасной мысли, преследовавшей меня: Эрик способен на всё, если однажды обнаружит, что его любят не ради него самого, как он воображал. Я продолжал бродить, с превеликой осторожностью, по Опере и вскоре узнал всю правду об этой мрачной любовной истории чудовища.

Он завладел рассудком Кристины через ужас, который внушал ей, но сердце милого дитяти всецело принадлежало виконту Раулю де Шаньи. Пока они, точно невинная влюблённая пара, резвились на верхних этажах Оперы, спасаясь от чудовища, они и не подозревали, что кто-то оберегает их. Я был готов на всё: убить чудовище, если понадобится, а потом объясниться с полицией. Но Эрик не показывался; и оттого мне вовсе не было спокойнее.

Я должен изложить весь мой замысел. Я рассчитывал, что чудовище, изгнанное из своего дома ревностью, тем самым позволит мне беспрепятственно проникнуть туда через ход в третьем подвале. Ради всеобщего блага мне было важно в точности узнать, что находится внутри. Однажды, устав ждать удобного случая, я сдвинул камень и тотчас услышал поразительную музыку: чудовище работало над своим «Торжествующим Дон Жуаном», распахнув в доме все двери настежь. Я знал, что это дело всей его жизни. Я поостерёгся шевелиться и благоразумно остался в своей тёмной норе.

На мгновение он перестал играть и принялся расхаживать по своему жилищу, точно безумец. И он произнёс во весь голос:

— Сначала это должно быть закончено! Совершенно закончено!

Эта тирада отнюдь не была способна меня успокоить, и, когда музыка возобновилась, я тихонько затворил камень.

В день похищения Кристины Даэ я явился в театр довольно поздно вечером, трепеща от страха услышать дурные вести. Я провёл ужасный день, ибо, прочитав в утренней газете объявление о предстоящем браке Кристины с виконтом де Шаньи, я задумался, не лучше ли мне всё-таки донести на чудовище. Но рассудок вернулся ко мне, и я убедился, что этот поступок лишь ускорил бы возможную катастрофу.

Когда фиакр высадил меня перед Оперой, я, право, едва не изумился, увидев, что она всё ещё стоит на месте! Но я отчасти фаталист, как все добрые люди Востока, и я вошёл, готовый ко всему.

Похищение Кристины Даэ в сцене темницы, которое, естественно, всех поразило, застало меня подготовленным. Я был совершенно уверен, что её умыкнул Эрик, этот князь чародеев. И я твёрдо полагал, что это конец Кристины, а быть может, и всех прочих, — настолько, что подумывал посоветовать всем этим людям, оставшимся в театре, поскорее спасаться бегством. Однако я чувствовал, что меня наверняка сочтут сумасшедшим, и воздержался.

С другой стороны, я решил действовать без дальнейшего промедления, поскольку это касалось меня. Все шансы были за то, что Эрик в эту минуту думает лишь о своей пленнице. Настал момент проникнуть в его дом через третий подвал; и я решил взять с собой этого бедного маленького виконта, доведённого до отчаяния, который при первом же намёке согласился с такой долей доверия ко мне, что это глубоко меня растрогало. Я послал слугу за моими пистолетами. Один я отдал виконту и посоветовал ему держаться наготове, чтобы выстрелить, ибо, в конце концов, Эрик мог поджидать нас за стеной. Нам предстояло идти по дороге коммунаров и через люк.

Увидев мои пистолеты, маленький виконт спросил, не намерены ли мы драться на дуэли. Я ответил:

— Да; и какая же это будет дуэль! — Но, разумеется, у меня не было времени ему что-либо объяснять. Маленький виконт — храбрый малый, но он почти ничего не знал о своём противнике; и тем лучше. Больше всего я боялся, что тот уже где-то поблизости от нас, готовит пенджабскую петлю. Никто не умеет метать пенджабскую петлю лучше него, ибо он король душителей, как и князь чародеев. Когда он, бывало, вдоволь насмешит маленькую султаншу, в пору «розовых часов Мазендерана», она сама принималась просить его позабавить её, пощекотав ей нервы. Вот тогда-то он и ввёл забаву с пенджабской петлёй.

Он жил в Индии и достиг невероятного искусства в ремесле удушения. Он велел запирать себя во дворе, куда приводили воина — обычно приговорённого к смерти, — вооружённого длинной пикой и палашом. У Эрика была лишь его петля; и всякий раз, когда воин думал, что вот-вот сразит Эрика могучим ударом, мы слышали свист петли, рассекающей воздух. Одним поворотом кисти Эрик затягивал петлю вокруг шеи противника и таким манером волочил его к маленькой султанше и её женщинам, что сидели, глядя из окна, и рукоплескали. Маленькая султанша сама научилась владеть пенджабской петлёй и умертвила нескольких своих женщин и даже друзей, что навещали её. Но я предпочитаю оставить эту ужасную тему розовых часов Мазендерана. Я упомянул о ней лишь затем, чтобы объяснить, отчего, прибыв с виконтом де Шаньи в подвалы Оперы, я был обязан оберегать своего спутника от вечно грозившей опасности смерти через удушение. Мои пистолеты не могли сослужить никакой службы, ибо Эрик едва ли показался бы нам; но Эрик всегда мог нас задушить. У меня не было времени объяснять всё это виконту; к тому же не было никакого смысла усложнять положение. Я просто велел господину де Шаньи держать руку на уровне глаз, согнув её в локте, будто в ожидании команды стрелять. Когда жертва стоит в такой позе, даже самому искусному душителю невозможно с толком метнуть петлю. Она захватывает не только шею, но и руку или кисть. А это позволяет легко ослабить петлю, которая тогда становится безвредной.

Ускользнув от полицейского комиссара, от целого ряда затворявших двери служителей и от пожарных, повстречав крысолова и незамеченными миновав человека в фетровой шляпе, мы с виконтом без препятствий добрались до третьего подвала, до места между щитом и декорацией из «Короля Лахорского». Я привёл в действие камень, и мы спрыгнули в дом, который Эрик выстроил для себя в двойной толще фундаментных стен Оперы. И проделать это ему было легче лёгкого, ибо Эрик был одним из главных подрядчиков при Филиппе Гарнье, зодчем Оперы, и продолжал работать в одиночку, когда работы были официально приостановлены — во время войны, осады Парижа и Коммуны.

Я слишком хорошо знал своего Эрика, чтобы чувствовать себя хоть сколько-нибудь спокойно, прыгая в его дом. Я знал, во что он превратил один дворец в Мазендеране. Из здания, честнее которого и вообразить нельзя, он вскоре сделал сущий дьяволов дом, где нельзя было вымолвить и слова, чтобы его не подслушали или не повторило эхо. Своими люками чудовище было повинно в бесконечных трагедиях всякого рода. Он изобретал поразительные вещи. Из них самой любопытной, ужасной и опасной была так называемая комната пыток. За исключением особых случаев, когда маленькая султанша забавлялась, причиняя страдания какому-нибудь безобидному горожанину, туда впускали лишь несчастных, приговорённых к смерти. Да и то, когда с них было «довольно», они всегда вольны были покончить с собой пенджабской петлёй или тетивой, оставленной для этой цели у подножия железного древа.

А потому велика была моя тревога, когда я увидел, что комната, в которую свалились мы с виконтом де Шаньи, — точная копия комнаты пыток розовых часов Мазендерана. У наших ног я нашёл пенджабскую петлю, которой страшился весь вечер. Я был убеждён, что эта верёвка уже сослужила службу с Жозефом Бюке, который, подобно мне, должно быть, однажды вечером застиг Эрика за тем, как тот приводил в действие камень в третьем подвале. Вероятно, он в свой черёд попробовал сделать то же, провалился в комнату пыток и покинул её лишь повешенным. Мне нетрудно вообразить, как Эрик, желая избавиться от тела, оттащил его к декорации из «Короля Лахорского» и повесил там в назидание — или чтобы усилить суеверный ужас, который должен был помочь ему стеречь подступы к своему логову! А затем, поразмыслив, Эрик вернулся забрать пенджабскую петлю, весьма любопытно сплетённую из кетгута, которая могла бы навести следователя на размышления. Этим и объясняется исчезновение верёвки.

И вот теперь я обнаружил эту петлю у наших ног, в комнате пыток!.. Я не трус, но холодный пот выступил у меня на лбу, когда я повёл красным кружком света моего фонаря по стенам.

Господин де Шаньи заметил это и спросил:

— Что случилось, сударь?

Я сделал ему резкий знак молчать.

[1] Официальный рапорт из Тонкина, полученный в Париже в конце июля 1909 года, повествует о том, как знаменитый предводитель пиратов Де Тхам вместе со своими людьми был выслежен нашими солдатами; и как все они сумели ускользнуть благодаря этой уловке с тростником.

[2] ДАРОГА по-персидски означает начальник полиции.

[3] Перс легко мог бы признать, что судьба Эрика занимала и его самого, ибо он прекрасно знал: узнай тегеранское правительство, что Эрик ещё жив, — и скромной пенсии бывшего дароги пришёл бы конец. Впрочем, справедливости ради надобно добавить, что у Перса было благородное и великодушное сердце; и я ни на миг не сомневаюсь, что катастрофы, которых он страшился для других, немало занимали его ум. Его поведение на протяжении всего этого дела доказывает это и выше всяких похвал.