Chapter 17 of 27

Глава XVI — Поразительные откровения госпожи Жири о её личных

отношениях с Призраком Оперы

Прежде чем последовать за комиссаром в кабинет директоров, я должен описать некоторые необычайные события, происшедшие в этом самом кабинете, куда Реми и Мерсье тщетно пытались проникнуть и где господа Ришар и Моншармен заперлись, преследуя цель, читателю пока неизвестную, но которую я, как летописец, обязан открыть без дальнейших отлагательств.

Мне уже случалось упомянуть, что настроение директоров с некоторых пор претерпело неприятную перемену, и дать понять, что перемена эта была вызвана не одним только падением люстры в достопамятный вечер гала-представления.

Читателю следует знать, что призраку преспокойно выплатили его первые двадцать тысяч франков. О, сколько было при этом стенаний и скрежета зубовного! И всё же дело обошлось как нельзя проще.

Однажды утром директора обнаружили на своём столе конверт с надписью «Господину П. О. (лично)» и приложенной запиской от самого П. О.:

Настало время исполнить условие, записанное в памятной книжке. Извольте вложить в этот конверт двадцать банковых билетов по тысяче франков каждый, запечатать его собственной печатью и вручить госпоже Жири, которая сделает всё необходимое.

Директора не колебались; не теряя времени на выяснение того, каким образом эти проклятые послания доставляются в кабинет, который они старательно держали на запоре, они ухватились за возможность наложить руку на таинственного вымогателя. И, поведав всю историю под клятвой молчания Габриэлю и Мерсье, они вложили двадцать тысяч франков в конверт и, не требуя объяснений, вручили его госпоже Жири, которую восстановили в должности. Капельдинерша не выказала ни малейшего удивления. Едва ли стоит говорить, что за ней зорко следили. Она прямиком направилась в ложу призрака и положила драгоценный конверт на маленькую полочку, прикреплённую к барьеру. Оба директора, а также Габриэль и Мерсье укрылись так, чтобы ни на секунду не терять конверт из виду во всё продолжение спектакля и даже после него, ибо, поскольку конверт не двигался, не двигались и наблюдавшие за ним; и госпожа Жири удалилась, тогда как директора, Габриэль и Мерсье всё ещё оставались на местах. Наконец им наскучило ждать, и они вскрыли конверт, убедившись предварительно, что печати остались нетронутыми.

С первого взгляда Ришару и Моншармену показалось, что билеты на месте; но вскоре они разглядели, что билеты не те. Двадцать настоящих банкнот исчезли, а взамен явились двадцать билетов «Банка Святого Балагана»![1]

Ярость и испуг директоров не подлежали сомнению. Моншармен хотел было послать за полицейским комиссаром, но Ришар воспротивился. У него, без сомнения, был свой план, ибо он сказал:

— Не станем выставлять себя на посмешище! Весь Париж будет над нами хохотать. П. О. выиграл первую партию — мы выиграем вторую.

Он помышлял о следующей ежемесячной выплате.

Тем не менее их провели столь безупречно, что известное уныние было им простительно. И, право слово, понять их было нетрудно. Не будем забывать, что у директоров всё это время в глубине души теплилась мысль, будто этот странный случай — не более чем скверная шутка их предшественников и что разглашать её преждевременно не годится. С другой стороны, Моншармена порой смущало подозрение насчёт самого Ришара, которому иной раз приходили в голову причудливые фантазии. А потому они предпочли выжидать событий, не спуская глаз с матушки Жири. Ришар запретил её тревожить расспросами.

— Если она сообщница, — говорил он, — то билетов давно уж и след простыл. Но, по-моему, она попросту дура.

— Не она одна в этом деле дура, — задумчиво заметил Моншармен.

— Ну кто бы мог подумать? — стонал Ришар. — Но не бойтесь... в следующий раз я приму свои меры.

Следующий раз пришёлся на тот самый день, что стал свидетелем исчезновения Кристины Даэ. Утром записка от призрака напомнила им, что деньги подлежат уплате. В ней значилось:

Поступите точно так же, как в прошлый раз. Всё прошло отлично. Вложите двадцать тысяч в конверт и вручите его нашей превосходной госпоже Жири.

К записке прилагался обычный конверт. Оставалось лишь вложить билеты.

Это было проделано примерно за полчаса до того, как поднялся занавес перед первым актом «Фауста». Ришар показал конверт Моншармену. Затем на его глазах пересчитал двадцать тысячефранковых билетов и вложил их в конверт, но не запечатал его.

— А теперь, — сказал он, — впустим-ка матушку Жири.

За старухой послали. Она вошла, отвесив размашистый реверанс. На ней всё то же платье из чёрной тафты, цвет которого стремительно оборачивался ржавчиной и лиловостью, не говоря уже о засаленном чепце. Она пребывала, казалось, в отменном расположении духа. Она тотчас же заговорила:

— Добрый вечер, господа! Верно, насчёт конверта?

— Да, госпожа Жири, — произнёс Ришар самым любезным тоном. — Насчёт конверта... и ещё кое о чём.

— К вашим услугам, господин Ришар, к вашим услугам. А что же это ещё, позвольте узнать?

— Прежде всего, госпожа Жири, у меня есть к вам маленький вопрос.

— Сделайте одолжение, господин Ришар: госпожа Жири здесь, чтобы вам отвечать.

— Вы всё ещё в добрых отношениях с призраком?

— Лучше и быть не может, сударь; лучше и быть не может.

— А, мы в восторге... Послушайте, госпожа Жири, — сказал Ришар тоном человека, делающего важное признание. — Отчего бы нам не сказать вам напрямик, между нами говоря... вы ведь не глупы!

— Помилуйте, сударь, — воскликнула капельдинерша, прервав приятное покачивание чёрных перьев на своём засаленном чепце, — уверяю вас, в этом ещё никто не усомнился!

— Мы совершенно согласны и скоро поймём друг друга. Вся эта история с призраком — сущий вздор, не так ли?.. Ну, всё так же между нами... она порядком затянулась.

Госпожа Жири взглянула на директоров так, словно те заговорили по-китайски. Она подступила к столу Ришара и спросила с некоторой тревогой:

— Что вы хотите сказать? Я не понимаю.

— О, вы прекрасно понимаете. Во всяком случае, вам придётся понять... И прежде всего назовите нам его имя.

— Чьё имя?

— Имя человека, чьей сообщницей вы состоите, госпожа Жири!

— Я — сообщница призрака? Я?.. И в чём же, скажите на милость, я его сообщница?

— Вы делаете всё, чего он пожелает.

— О! Он ведь не слишком докучлив, знаете ли.

— И он всё ещё даёт вам на чай?

— Жаловаться не приходится.

— Сколько он вам платит за то, что вы относите ему этот конверт?

— Десять франков.

— Бедняжка! Немного, а?

— Отчего же?

— Об этом я вам скажу немного погодя, госпожа Жири. Пока же нам хотелось бы узнать, по какой такой необычайной причине вы отдались душой и телом этому призраку... Дружбу и преданность госпожи Жири не купишь за пять или десять франков.

— Что правда, то правда... И причину я могу вам открыть, сударь. Ничего постыдного в ней нет... напротив.

— Мы в этом совершенно уверены, госпожа Жири!

— Так вот, дело было так... только призрак не любит, чтобы я толковала о его делах.

— Вот как? — усмехнулся Ришар.

— Но это дело касается меня одной... Так вот, сидела я как-то вечером в пятой ложе и нашла письмо, адресованное мне, вроде как записку, написанную красными чернилами. Мне незачем читать вам это письмо, сударь; я знаю его наизусть и не забуду, доживи хоть до ста лет!

И госпожа Жири, выпрямившись во весь рост, продекламировала письмо с трогательным красноречием:

СУДАРЫНЯ!

1825. Мадемуазель Менетрие, ведущая балерина, стала маркизой де Кюсси.

1832. Мадемуазель Мари Тальони, танцовщица, стала графиней Жильбер де Вуазен.

1846. Ла Сота, танцовщица, вышла замуж за брата короля Испании.

1847. Лола Монтес, танцовщица, стала морганатической супругой короля Баварии Людвига и была пожалована титулом графини Ландсфельд.

1848. Мадемуазель Мария, танцовщица, стала баронессой д'Эрневиль.

1870. Тереза Гесслер, танцовщица, вышла замуж за дона Фернандо, брата короля Португалии.

Ришар и Моншармен слушали старуху, которая, продолжая перечислять эти блистательные бракосочетания, всё более преисполнялась важности, набиралась храбрости и наконец голосом, разрывающимся от гордости, выпалила последнюю строку пророческого письма:

1885. Мег Жири, императрица!

Обессиленная этим величайшим напряжением, капельдинерша рухнула в кресло со словами:

— Господа, письмо было подписано «Призрак Оперы». Я много слышала о призраке, но верила в него лишь наполовину. А с того дня, как он объявил, что моя маленькая Мег, плоть от плоти моей, дитя чрева моего, станет императрицей, я уверовала в него всецело.

И право, не было нужды в долгом изучении возбуждённых черт госпожи Жири, чтобы понять, что можно было извлечь из этого светлого ума двумя словами: «призрак» и «императрица».

Но кто же дёргал за ниточки эту диковинную марионетку? Вот в чём был вопрос.

— Вы никогда его не видели; он говорит с вами, и вы верите всему, что он говорит? — спросил Моншармен.

— Да. Начать с того, что ему я обязана назначением моей маленькой Мег корифейкой. Я сказала призраку: «Если ей суждено стать императрицей в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году, времени терять нельзя; ей надобно сделаться корифейкой сей же час». Он ответил: «Считайте, что дело сделано». И ему стоило лишь словечко шепнуть господину Полиньи — и дело было слажено.

— Так вы полагаете, что господин Полиньи его видел!

— Нет, не более чем я; но он его слышал. Призрак шепнул ему что-то на ухо, знаете ли, в тот вечер, когда он вышел из пятой ложи, бледный как полотно.

Моншармен испустил тяжкий вздох.

— Что за история! — простонал он.

— Ах! — молвила госпожа Жири. — Я всегда подозревала, что между призраком и господином Полиньи есть свои тайны. Всё, о чём призрак просил господина Полиньи, тот исполнял. Господин Полиньи не мог отказать призраку ни в чём.

— Слышите, Ришар: Полиньи не мог отказать призраку ни в чём.

— Да, да, слышу! — сказал Ришар. — Господин Полиньи — друг призрака; а поскольку госпожа Жири — друг господина Полиньи, вот вам и вся разгадка!.. Но плевать мне на господина Полиньи, — прибавил он грубо. — Единственная особа, чья участь меня по-настоящему занимает, — это госпожа Жири... Госпожа Жири, знаете ли вы, что в этом конверте?

— Да откуда же мне знать, — ответила она.

— Ну так взгляните.

Госпожа Жири заглянула в конверт тусклым взором, который вскоре вновь заблестел.

— Тысячефранковые билеты! — вскричала она.

— Да, госпожа Жири, тысячефранковые билеты! И вы это знали!

— Я, сударь? Я?.. Клянусь...

— Не клянитесь, госпожа Жири!.. А теперь я назову вам вторую причину, по которой послал за вами. Госпожа Жири, я велю вас арестовать.

Два чёрных пера на засаленном чепце, обыкновенно принимавшие вид двух вопросительных знаков, обратились в два восклицательных; что же до самого чепца, то он угрожающе закачался на бурно вздымавшемся шиньоне старухи. Изумление, негодование, протест и смятение выказала сверх того матушка маленькой Мег неким несуразным телодвижением оскорблённой добродетели — полупрыжком-полускольжением, которое вынесло её прямо под нос господину Ришару, и тот невольно отодвинулся вместе со стулом.

— МЕНЯ АРЕСТОВАТЬ!

Уста, изрёкшие эти слова, казалось, готовы были выплюнуть три оставшихся в них зуба прямо в лицо Ришару.

Господин Ришар держался героем. Он не отступил ни на шаг. Его грозный указательный палец, казалось, уже указывал отсутствующим судьям на хранительницу пятой ложи.

— Я велю вас арестовать, госпожа Жири, как воровку!

— А ну повторите!

И госпожа Жири закатила господину директору Ришару увесистую оплеуху, прежде чем господин директор Моншармен успел вмешаться. Но по директорскому уху хлестнула не иссохшая рука разъярённой старой карги, а сам конверт, причина всех бед, волшебный конверт, который распахнулся от удара, рассыпав банкноты, что разлетелись причудливым вихрем гигантских бабочек.

Оба директора вскрикнули, и одна и та же мысль заставила их лихорадочно опуститься на колени, подбирая и торопливо разглядывая драгоценные клочки бумаги.

— Они всё ещё настоящие, Моншармен?

— Они всё ещё настоящие, Ришар?

— Да, они всё ещё настоящие!

Над их головами три зуба госпожи Жири сшибались в шумной перебранке, полной чудовищных междометий. Но отчётливо различить можно было лишь один ЛЕЙТМОТИВ:

— Я — воровка!.. Я, я — воровка?

Она задыхалась от бешенства. Она кричала:

— Слыханное ли это дело!

И вдруг снова ринулась на Ришара.

— Во всяком случае, — взвизгнула она, — уж вам-то, господин Ришар, лучше моего должно быть известно, куда девались двадцать тысяч франков!

— Мне? — спросил Ришар, ошеломлённый. — И откуда бы мне это знать?

Моншармен, приняв суровый и недовольный вид, тотчас же потребовал, чтобы почтенная дама объяснилась.

— Что это значит, госпожа Жири? — спросил он. — И почему вы говорите, что господину Ришару лучше вашего известно, куда девались двадцать тысяч франков?

Что же до Ришара, то, чувствуя, как он краснеет под взглядом Моншармена, он схватил госпожу Жири за запястье и яростно его встряхнул. Голосом, рокочущим и раскатистым, как гром, он взревел:

— С чего это мне знать лучше вас, куда девались двадцать тысяч франков? С чего? Отвечайте!

— Да с того, что они попали в ваш карман! — выдохнула старуха, глядя на него так, будто перед ней был воплощённый дьявол.

Ришар бросился бы на госпожу Жири, если бы Моншармен не удержал его карающую руку и не поспешил спросить её, уже мягче:

— Как вы можете подозревать моего компаньона, господина Ришара, в том, что он положил двадцать тысяч франков себе в карман?

— Я вовсе этого не говорила, — заявила госпожа Жири, — ведь это я сама сунула двадцать тысяч франков в карман господину Ришару. — И прибавила вполголоса: — Ну вот! Сорвалось с языка!.. И да простит меня призрак!

Ришар снова принялся реветь, но Моншармен властно приказал ему умолкнуть.

— Позвольте! Позвольте! Дайте женщине объясниться. Дайте мне её расспросить. — И прибавил: — Право, удивительно, что вы позволяете себе такой тон!.. Мы вот-вот распутаем всю эту тайну, а вы приходите в ярость!.. Напрасно вы так себя ведёте... Я же получаю несказанное удовольствие.

Госпожа Жири, точно истинная мученица, подняла голову, и лицо её просияло верой в собственную невиновность.

— Вы говорите мне, будто в конверте, который я сунула в карман господину Ришару, лежало двадцать тысяч франков; а я вам снова повторяю, что ничего об этом не знала... Да и господин Ришар тоже, коли на то пошло!

— Ах вот как! — сказал Ришар, вдруг напустив на себя развязный вид, который не понравился Моншармену. — Значит, и я тоже ничего не знал! Вы кладёте мне в карман двадцать тысяч франков, и я тоже ничего не знаю! Отрадно это слышать, госпожа Жири!

— Да, — согласилась грозная дама, — да, это чистая правда. Ни он, ни я — никто из нас ничего не знал. Но вы-то, вы под конец, должно быть, всё же дознались!

Ришар, конечно же, проглотил бы госпожу Жири живьём, не будь рядом Моншармена! Но Моншармен взял её под защиту и продолжил расспросы:

— Что за конверт вы сунули в карман господину Ришару? Это был не тот, что мы вам дали, — не тот, который вы у нас на глазах отнесли в пятую ложу; а ведь именно в том лежали двадцать тысяч франков.

— Прошу прощения. Тот конверт, что дал мне господин директор, я и сунула господину директору в карман, — объяснила госпожа Жири. — А тот, что я отнесла в ложу призрака, был другой конверт, точь-в-точь такой же, — его призрак дал мне заранее, и я спрятала его в рукаве.

С этими словами госпожа Жири извлекла из рукава заранее приготовленный конверт с точно такой же надписью, как на том, где лежали двадцать тысяч франков. Директора взяли его у неё. Осмотрев конверт, они увидели, что он запечатан их собственной директорской печатью. Они вскрыли его. Внутри оказалось двадцать банкнот «Банка Святого Балагана» — из тех самых, что месяцем ранее привели их в такое изумление.

— До чего просто! — сказал Ришар.

— До чего просто! — повторил Моншармен. И продолжил, не сводя глаз с госпожи Жири, словно пытаясь её загипнотизировать: — Стало быть, это призрак дал вам этот конверт и велел подменить им тот, что дали вам мы? И это призрак велел вам сунуть второй в карман господину Ришару?

— Да, это был призрак.

— В таком случае, не угодно ли вам показать нам образчик ваших маленьких дарований? Вот конверт. Действуйте так, будто мы ни о чём не догадываемся.

— Как вам будет угодно, господа.

Госпожа Жири взяла конверт с двадцатью банкнотами внутри и направилась к двери. Она уже готова была выйти, когда оба директора бросились к ней:

— О нет! О нет! Второй раз нас не проведёшь! Пуганая ворона куста боится!

— Прошу прощения, господа, — оправдываясь, сказала старуха, — вы же велели мне действовать так, будто вы ни о чём не догадываетесь... Ну а если бы вы ни о чём не догадывались, я бы преспокойно ушла с вашим конвертом!

— И как же тогда вы сунули бы его мне в карман? — возразил Ришар, которого Моншармен буравил левым глазом, не спуская при этом правого с госпожи Жири: приём, способный порядком утомить зрение, но Моншармен готов был пойти на что угодно, лишь бы докопаться до истины.

— Я сунула бы его вам в карман, сударь, когда вы меньше всего этого ждёте. Вы же знаете, я всегда прогуливаюсь вечером за кулисами и частенько захожу с дочерью в балетное фойе — я имею на то право как её мать; я приношу ей туфельки перед началом балета... словом, я хожу туда-сюда, как мне вздумается... Абоненты тоже ходят туда-сюда... И вы, сударь, тоже... Народу вокруг полно... Я захожу вам за спину и опускаю конверт в задний карман вашего фрака... Никакого колдовства тут нет!

— Никакого колдовства! — прорычал Ришар, вращая глазами, точно Юпитер-Громовержец. — Никакого колдовства! Да я только что уличил вас во лжи, старая ведьма!

Госпожа Жири вся ощетинилась, выставив изо рта три своих зуба.

— А позвольте узнать, в чём же?

— В том, что весь тот вечер я не сводил глаз с пятой ложи и с поддельного конверта, который вы туда положили. Я ни на секунду не отлучался в балетное фойе.

— Так ведь, сударь, я и не давала вам конверта в тот вечер, а в следующее представление... в тот самый вечер, когда помощник государственного секретаря по изящным искусствам...

При этих словах господин Ришар внезапно перебил госпожу Жири:

— Да, верно, теперь припоминаю! Помощник секретаря прошёл за кулисы. Он спрашивал меня. Я на минуту спустился в балетное фойе. Я стоял на ступеньках фойе... Помощник секретаря и его столоначальник были в самом фойе. Я вдруг обернулся... вы прошли у меня за спиной, госпожа Жири... Вы будто нарочно на меня натолкнулись... О, я и сейчас вас вижу, как наяву!

— Так и есть, сударь, так и есть. Я как раз завершила своё дельце. А карманчик у вас, сударь, презручный!

И госпожа Жири снова подкрепила слова делом. Она зашла господину Ришару за спину и так проворно, что даже сам Моншармен был этим поражён, опустила конверт в карман одной из фалд его фрака.

— Ну конечно! — воскликнул Ришар, слегка побледнев. — Как же ловко придумал П. О. Задача, которую ему предстояло решить, была такова: как устранить всякого опасного посредника между тем, кто отдаёт двадцать тысяч франков, и тем, кто их получает. И лучше того, что он измыслил, ничего быть не могло: явиться и взять деньги из моего кармана так, чтобы я и не заметил, — ведь я и сам не знал, что они там лежат. Изумительно!

— О да, изумительно, вне всякого сомнения! — согласился Моншармен. — Только вы забываете, Ришар, что десять тысяч из этих двадцати внёс я и что мне-то никто ничего в карман не подкладывал!

[1] Бутафорские банкноты «Банка Святого Балагана» во Франции соответствуют банкнотам «Гравёрного банка» в Англии. — Примеч. переводчика.