Chapter 10 of 27

Глава IX — На бале-маскараде

Конверт был перепачкан грязью и без марки. На нём значилось: «Передать господину виконту Раулю де Шаньи», а адрес был приписан карандашом. Должно быть, записку выбросили в надежде, что какой-нибудь прохожий подберёт её и доставит по назначению, — так оно и вышло. Записку подняли с мостовой на площади Оперы.

Рауль перечитывал её лихорадочным взором. Большего и не требовалось, чтобы в нём вновь ожила надежда. Мрачная картина, на миг представившаяся ему, — Кристина, забывшая долг перед самой собою, — уступила место прежнему его представлению о несчастном, невинном дитяти, жертве собственного легкомыслия и чрезмерной чувствительности. Но в какой мере была она сейчас и вправду жертвою? Чьей пленницей она стала? В какую пучину её увлекли? Он задавал себе эти вопросы с жестокой тоскою; но даже эта боль казалась сносной рядом с исступлением, в какое повергала его мысль о Кристине лживой и вероломной. Что случилось? Какому влиянию она поддалась? Какое чудовище её похитило и какими средствами?..

Да какими же средствами, как не силою музыки? Он знал историю Кристины. После смерти отца её ко всему на свете охватило отвращение — и к самой жизни, и к искусству. Она прошла КОНСЕРВАТОРИЮ, точно жалкая, бездушная поющая машина. И вдруг она пробудилась, словно от вмешательства некоего божества. На сцене явился Ангел Музыки! Она спела Маргариту в «ФАУСТЕ» — и восторжествовала!..

Ангел Музыки!.. Три месяца Ангел Музыки давал Кристине уроки… О, это был весьма пунктуальный учитель пения!.. А теперь он катал её в экипаже по Булонскому лесу!..

Рауль впился ногтями в собственную грудь, над ревнивым сердцем. По неопытности своей он с ужасом спрашивал себя: в какую же игру играет эта девушка? До какого предела может оперная певица водить за нос простодушного юношу, для которого любовь внове? О горе!..

Так метались мысли Рауля от одной крайности к другой. Он уже не знал, жалеть ему Кристину или проклинать; и он попеременно то жалел, то проклинал её. Как бы то ни было, он купил себе белое домино.

Наконец настал час свидания. С лицом, скрытым под маскою, отделанной длинным густым кружевом, похожий на пьеро в своём белом одеянии, виконт казался себе донельзя смешным. Люди из общества не являются на бал в Оперу в маскарадном наряде! Это было нелепо. Одна лишь мысль утешала виконта: уж наверное его никто не узнает!

Бал этот был событием исключительным; его устраивали незадолго до Масленицы, в честь годовщины рождения знаменитого рисовальщика, и ожидали, что он выйдет куда веселее, шумнее и разгульнее обыкновенного маскарада. Множество художников собралось туда, приведя с собою целую когорту натурщиц и учеников, которые к полуночи подняли неимоверный гвалт. Рауль поднялся по парадной лестнице без пяти минут двенадцать, не задерживаясь, чтобы полюбоваться пёстрыми нарядами, красовавшимися по всему протяжению мраморных ступеней — одного из богатейших убранств в мире, не позволил ни одной шутливой маске втянуть себя в состязание в остроумии, не отвечал на насмешки и отделался от развязных заигрываний нескольких парочек, уже успевших чересчур развеселиться. Пройдя большой фойе и вырвавшись из безумного вихря танцующих, в котором он на мгновение застрял, он наконец добрался до зала, о котором говорилось в письме Кристины. Зал был битком набит; ибо это тесное пространство было тем самым местом, где сходились те, кто направлялся ужинать в Ротонду, с теми, кто возвращался, выпив бокал шампанского. Веселье здесь разгоралось бурно и неудержимо.

Рауль прислонился к дверному косяку и стал ждать. Ждать пришлось недолго. Мимо прошло чёрное домино и на миг сжало кончики его пальцев. Он понял, что это она, и последовал за нею.

— Это ты, Кристина? — спросил он сквозь зубы.

Чёрное домино тотчас же обернулось и поднесло палец к губам — без сомнения, предупреждая, чтобы он более не называл её по имени. Рауль молча продолжал идти за нею.

Он боялся потерять её, встретив вновь при столь странных обстоятельствах. Обида на неё улеглась. Он уже не сомневался, что ей «не в чем себя упрекнуть», сколь бы диковинным и необъяснимым ни казалось её поведение. Он готов был на любое проявление снисхождения, прощения — да хоть бы и малодушия. Он был влюблён. И, разумеется, скоро он получит вполне естественное объяснение её загадочного исчезновения.

Чёрное домино время от времени оборачивалось, чтобы удостовериться, следует ли за ним белое домино.

Проходя ещё раз через большое фойе, на сей раз вслед за своею провожатой, Рауль не мог не заметить толпу, обступившую какого-то человека, чей наряд, чудаковатый вид и зловещая наружность производили целую сенсацию. Это был мужчина, одетый весь в алое, в огромной шляпе с перьями, красовавшейся поверх дивно исполненного черепа. С плеч его ниспадал широкий плащ из красного бархата, волочившийся по полу, точно королевская мантия; и на этом плаще золотыми буквами было вышито изречение, которое всякий прочитывал и повторял вслух: «Не прикасайтесь ко мне! Я — Красная Смерть, бродящая среди вас!»

И вот один, набравшись немалой отваги, всё же попытался прикоснуться к нему… но из багрового рукава метнулась костлявая рука и с силою схватила смельчака за запястье; и тот, ощутив хватку голых костяшек, яростную хватку самой Смерти, испустил крик боли и ужаса. Когда Красная Смерть наконец отпустила его, он бросился прочь, как совершенный безумец, преследуемый насмешками окружающих.

Именно в это мгновение Рауль проходил мимо погребального маскарадника, который как раз обернулся в его сторону. И он едва не воскликнул:

— Череп из Перрос-Гирека!

Он узнал его!.. Ему захотелось ринуться вперёд, позабыв о Кристине; но чёрное домино, тоже, казалось, охваченное каким-то странным волнением, схватило его за руку и увлекло из фойе, прочь от безумной толпы, среди которой расхаживала Красная Смерть…

Чёрное домино то и дело оборачивалось и, по-видимому, дважды заметило нечто, встревожившее его, ибо оно ускорило свой шаг и шаг Рауля, словно за ними была погоня.

Они поднялись на два этажа. Здесь лестницы и коридоры были почти пусты. Чёрное домино отворило дверь одной из лож и знаком велело белому домино следовать за собою. Затем Кристина, которую он узнал по голосу, притворила за ними дверь и шёпотом предупредила его, чтобы он оставался в глубине ложи и ни под каким видом не показывался. Рауль снял маску. Кристина своей не сняла. И когда Рауль хотел было попросить её снять маску, он с удивлением увидел, что она приложила ухо к перегородке и жадно прислушивается к чему-то снаружи. Затем она приотворила дверь, выглянула в коридор и вполголоса произнесла:

— Он, должно быть, поднялся выше. — И вдруг воскликнула: — Он снова спускается!

Она попыталась затворить дверь, но Рауль ей помешал; ибо он увидел на верхней ступени лестницы, что вела на следующий этаж, КРАСНУЮ НОГУ, а за нею другую… и медленно, величаво предстал перед его взором весь алый наряд Красной Смерти. И он вновь увидел череп из Перрос-Гирека.

— Это он! — воскликнул Рауль. — На сей раз он от меня не уйдёт!..

Но Кристина захлопнула дверь как раз в тот миг, когда Рауль готов был выскочить наружу. Он попытался оттеснить её.

— Кого ты называешь «он»? — спросила она изменившимся голосом. — Кто от тебя не уйдёт?

Рауль попытался силою сломить сопротивление девушки, но она оттолкнула его с такой силою, какой он в ней и не подозревал. Он понял — или подумал, что понял, — и тотчас же вышел из себя.

— Кто? — злобно повторил он. — Да он, тот человек, что прячется под этой отвратительной маскою смерти!.. Злой гений кладбища в Перросе!.. Красная Смерть!.. Одним словом, сударыня, ваш друг… ваш Ангел Музыки!.. Но я сорву с него маску, как срываю свою собственную; и на этот раз мы взглянем друг другу в лицо, он и я, — без покрывал и без лжи меж нами; и я узнаю, кого вы любите и кто любит вас!

Он разразился безумным смехом, а Кристина испустила безутешный стон под своей бархатной маскою. Трагическим жестом она раскинула обе руки, преградив дверь заслоном из белой плоти.

— Во имя нашей любви, Рауль, ты не пройдёшь!..

Он замер. Что она сказала?.. Во имя их любви?.. Ещё никогда прежде она не признавалась, что любит его. А ведь случаев у неё было предостаточно… Полно, единственной её целью было выиграть несколько секунд!.. Она хотела дать Красной Смерти время скрыться… И тоном ребяческой ненависти он произнёс:

— Вы лжёте, сударыня, ибо вы не любите меня и никогда не любили! Каким же жалким глупцом надобно быть, чтобы позволять вам насмехаться и издеваться надо мною, как вы это делали! Зачем вы дали мне все основания надеяться, там, в Перросе… надеяться честно, сударыня, ибо я человек честный и полагал, что и вы честная женщина, тогда как единственным вашим намерением было обмануть меня! Увы, вы обманули нас всех! Вы бесстыдно злоупотребили чистосердечной привязанностью самой вашей благодетельницы, которая всё ещё верит в вашу искренность, покуда вы разгуливаете по балу в Опере под руку с Красной Смертью!.. Я презираю вас!..

И он разрыдался. Она позволяла ему оскорблять себя. Она думала лишь об одном: не дать ему покинуть ложу.

— Настанет день, Рауль, когда ты попросишь у меня прощения за все эти скверные слова, и, когда это случится, я тебя прощу!

Он покачал головою.

— Нет, нет, вы свели меня с ума! Как подумаю, что у меня была одна лишь цель в жизни — отдать своё имя оперной девчонке!

— Рауль!.. Как ты можешь?

— Я умру со стыда!

— Нет, милый, живи! — произнёс проникновенный, изменившийся голос Кристины. — И… прощай. Прощай, Рауль…

Юноша шагнул вперёд, пошатываясь на ходу. Он отважился ещё на одну колкость:

— О, вы всё же позволите мне хоть изредка приходить и рукоплескать вам!

— Я больше никогда не буду петь, Рауль!..

— В самом деле? — отозвался он ещё язвительнее. — Стало быть, он забирает вас со сцены — поздравляю вас!.. Но как-нибудь вечером мы встретимся с вами в Булонском лесу!

— Ни в Булонском лесу, ни где бы то ни было, Рауль: вы меня больше не увидите…

— Дозволено ли будет хотя бы спросить, в какую тьму вы возвращаетесь?.. В какой ад вы уходите, таинственная дама… или в какой рай?

— Я пришла, чтобы рассказать тебе, милый, но теперь я не могу… ты мне не поверишь! Ты утратил веру в меня, Рауль; всё кончено!

Она проговорила это таким отчаянным голосом, что юноша начал испытывать угрызения совести за свою жестокость.

— Но послушай же! — вскричал он. — Неужели ты не можешь объяснить мне, что всё это значит!.. Ты свободна, никто тебе не мешает… Ты разгуливаешь по Парижу… Ты надеваешь домино, чтобы явиться на бал… Отчего же ты не возвращаешься домой?.. Что ты делала все эти две недели?.. Что за небылицы об Ангеле Музыки ты рассказывала мамаше Валериус? Кто-то, должно быть, обманул тебя, сыграл на твоей невинности. Я сам был тому свидетелем в Перросе… но теперь-то ты знаешь, чему верить! Ты кажешься мне вполне рассудительной, Кристина. Ты знаешь, что делаешь… А меж тем мамаша Валериус лежит и ждёт тебя дома, взывая к твоему «доброму гению»!.. Объяснись же, Кристина, умоляю тебя! Всякий мог бы обмануться, как обманулся я. Что это за комедия?

Кристина просто-напросто сняла маску и сказала:

— Милый, это трагедия!

Рауль наконец увидел её лицо и не мог сдержать возгласа удивления и ужаса. От свежего румянца прежних дней не осталось и следа. Мертвенная бледность покрывала эти черты, знакомые ему прежде столь очаровательными и кроткими, и скорбь избороздила их безжалостными морщинами, залегла тёмными, невыразимо печальными тенями под её глазами.

— Дорогая моя! Дорогая моя! — простонал он, простирая к ней руки. — Ты обещала простить меня…

— Быть может!.. Когда-нибудь, быть может! — сказала она, снова надевая маску; и она пошла прочь, воспретив ему жестом следовать за собою.

Он попытался ослушаться её; но она обернулась и повторила свой прощальный жест с такою властностью, что он не осмелился ступить и шагу.

Он провожал её взглядом, пока она не скрылась из виду. Затем он и сам спустился в толпу, едва сознавая, что делает, с бьющимися висками и с болью в сердце; и, пересекая танцевальный зал, он спрашивал, не видел ли кто Красную Смерть. Да, все видели Красную Смерть; но Рауль не мог отыскать её; и в два часа ночи он свернул в проход за кулисами, что вёл в уборную Кристины Даэ.

Ноги сами привели его в ту комнату, где он впервые изведал страдание. Он постучал в дверь. Ответа не было. Он вошёл, как входил тогда, когда всюду искал «мужской голос». Комната была пуста. Горел газовый рожок, привёрнутый до слабого огонька. Он увидел на маленьком столике почтовую бумагу. Он подумал было написать Кристине, но услышал в проходе шаги. Он едва успел спрятаться во внутренней комнатке, отделённой от уборной занавесом.

Вошла Кристина, устало сняла маску и швырнула её на стол. Она вздохнула и уронила свою прелестную головку в обе ладони. О чём она думала? О Рауле? Нет, ибо Рауль услышал, как она прошептала:

— Бедный Эрик!

Сначала он решил, что ослышался. Прежде всего, он был уверен, что если кого и следует жалеть, так это его, Рауля. Было бы вполне естественно, если бы она сказала: «Бедный Рауль», — после всего, что произошло меж ними. Но она, покачав головою, повторила:

— Бедный Эрик!

Какое отношение имел этот Эрик к вздохам Кристины и отчего она жалела Эрика, когда так несчастен был Рауль?

Кристина принялась писать — неторопливо, спокойно и так безмятежно, что Рауль, всё ещё трепетавший от последствий разыгравшейся меж ними трагедии, был мучительно поражён.

«Какое хладнокровие!» — сказал он себе.

Она писала и писала, исписывая один, два, три, четыре листа. Вдруг она подняла голову и спрятала листки на груди… Она словно к чему-то прислушивалась… Рауль тоже прислушался… Откуда доносился этот странный звук, этот отдалённый напев?.. Едва слышное пение, казалось, исходило из самих стен… да, будто сами стены запели!.. Пение делалось всё отчётливее… теперь уже можно было различить слова… он услышал голос, голос дивно прекрасный, дивно нежный, дивно чарующий… но при всей своей мягкости он оставался голосом мужским… Голос приближался всё ближе и ближе… он проникал сквозь стену… он подступал… и вот голос был уже В КОМНАТЕ, прямо перед Кристиной. Кристина поднялась и обратилась к голосу, словно к некоему собеседнику:

— Я здесь, Эрик, — сказала она. — Я готова. Но ты опоздал.

Рауль, выглядывая из-за занавеса, не мог поверить своим глазам, которые ничего ему не являли. Лицо Кристины озарилось. Улыбка счастья появилась на её бескровных губах — улыбка, подобная той, что бывает у больных, когда впервые забрезжит надежда на выздоровление.

Бесплотный голос всё пел; и уж наверное Рауль никогда в жизни не слыхал ничего столь совершенно и героически сладостного, столь блистательно коварного, столь тонкого, столь могучего — словом, столь неотразимо победоносного. Он слушал его как в лихорадке и теперь начинал понимать, каким образом Кристина Даэ смогла однажды вечером предстать перед ошеломлённою публикой с интонациями доселе неведомой красоты, с восторгом поистине сверхчеловеческим — находясь, без сомнения, всё под тем же влиянием таинственного и незримого наставника.

Голос пел песнь Брачной ночи из «Ромео и Джульетты». Рауль увидел, как Кристина простёрла руки к голосу, точно так же, как простирала их на кладбище в Перросе к незримой скрипке, игравшей «Воскрешение Лазаря». И ничто не в силах описать ту страсть, с какою пел голос:

«Судьба навеки связала тебя со мною!»

Эти звуки пронзали сердце Рауля. Борясь с чарами, которые словно лишали его всей его воли, всей его силы и почти всей ясности рассудка в тот самый миг, когда они были всего нужнее, он всё же сумел отдёрнуть занавес, скрывавший его, и шагнул туда, где стояла Кристина. Она же двигалась в глубину комнаты, вся стена которой была занята огромным зеркалом, отражавшим её образ, но не его, ибо он находился как раз позади неё и был весь ею заслонён.

«Судьба навеки связала тебя со мною!»

Кристина шла к своему отражению в стекле, и отражение шло ей навстречу. Обе Кристины — настоящая и отражённая — в конце концов соприкоснулись; и Рауль простёр руки, чтобы заключить обеих в единое объятие. Но каким-то ослепительным чудом, отбросившим его назад, Рауль был внезапно отброшен прочь, меж тем как ледяное дуновение обдало его лицо; он увидел не двух, а четырёх, восемь, двадцать Кристин, что кружились вокруг него, смеясь над ним и ускользая столь стремительно, что он не мог коснуться ни одной из них. Наконец всё вновь замерло; и он увидел в зеркале самого себя. Но Кристина исчезла.

Он бросился к зеркалу. Он колотил по стенам. Никого! А меж тем комната всё ещё вторила отдалённому, страстному пению:

«Судьба навеки связала тебя со мною!»

Куда, куда ушла Кристина?.. Каким путём она вернётся?..

Да и вернётся ли она? Увы, разве не объявила она ему, что всё кончено? И разве голос не повторял:

«Судьба навеки связала тебя со мною!»

Со мною? С кем же?

И тогда, измученный, сражённый, с опустошённою головою, он опустился на стул, с которого только что встала Кристина. Как и она, он уронил голову в ладони. Когда он поднял её, слёзы струились по его юным щекам — настоящие, тяжёлые слёзы, какие льют ревнивые дети, слёзы, что оплакивали горе отнюдь не воображаемое, но общее для всех влюблённых на земле, — и он произнёс его вслух:

— Кто такой этот Эрик? — сказал он.