Chapter 8 of 29

Глава VII. Как на Марсе растят детей

После завтрака — точной копии вчерашней трапезы и образчика едва ли не всякой другой, что выпадала мне на долю за всё время, проведённое среди зелёных людей Марса, — Сола проводила меня на площадь, где я застал всю общину: одни наблюдали, другие помогали запрягать громадных мастодонтоподобных зверей в огромные трёхколёсные колесницы. Повозок этих было около двухсот пятидесяти, и каждую влекло по одному животному, любое из которых, судя по виду, легко управилось бы со всем обозом даже при полной его загрузке.

Сами колесницы были просторны, вместительны и роскошно изукрашены. В каждой восседала марсианка, увешанная металлическими украшениями, драгоценностями, шелками и мехами, а на спине каждого зверя, тащившего колесницу, примостился юный марсианин-возница. Как и животные, на которых ездили воины, эти более тяжёлые тягловые твари не знали ни удил, ни узды и направлялись исключительно телепатическим путём.

Эта способность на диво развита у всех марсиан и во многом объясняет как простоту их языка, так и малое число произносимых слов даже в долгих беседах. Это всеобщий язык Марса, посредством которого высшие и низшие животные этого мира парадоксов могут в большей или меньшей степени сообщаться между собой — в зависимости от умственного уровня вида и развития отдельной особи.

Когда кавалькада вытянулась в шествие гуськом, Сола втащила меня в пустую колесницу, и мы двинулись вместе с процессией к тому месту, через которое я накануне вступил в город. Во главе каравана ехало около двух сотен воинов, по пятеро в ряд, и столько же замыкало шествие, а по обоим бокам нас прикрывали двадцать пять или тридцать всадников охранения.

Все, кроме меня, — мужчины, женщины и дети — были вооружены до зубов, и позади каждой колесницы бежал рысцой марсианский пёс; мой собственный зверь неотступно следовал за нашей повозкой; более того, за все десять лет, что я провёл на Марсе, верное создание ни разу не покинуло меня по своей воле. Путь наш пролегал через маленькую долину перед городом, затем через холмы и вниз, на дно мёртвого моря, которое я пересёк, направляясь от инкубатора к площади. Инкубатор, как выяснилось, и был конечной целью нашего сегодняшнего похода, и, поскольку вся кавалькада перешла в бешеный галоп, едва мы очутились на ровной глади морского дна, мы вскоре завидели место назначения.

Достигнув его, колесницы с воинской точностью расставили по четырём сторонам ограды, и десяток воинов во главе с исполинским вождём, среди которых были Тарс Таркас и ещё несколько младших предводителей, спешились и двинулись к инкубатору. Я видел, как Тарс Таркас что-то объясняет главному вождю, которого, к слову сказать, звали — насколько я могу передать это по-английски — Лорквас Птомель, джед; «джед» же было его титулом.

Вскоре я узнал предмет их беседы, ибо, окликнув Солу, Тарс Таркас велел ей послать меня к нему. К тому времени я уже овладел премудростью ходьбы в марсианских условиях и, поспешно откликнувшись на его призыв, подошёл к тому боку инкубатора, где стояли воины.

Приблизившись, я одним взглядом убедился, что из яиц вылупились почти все, за исключением немногих, и инкубатор буквально кишел этими отвратительными чертенятами. Ростом они были от трёх до четырёх футов и беспокойно сновали по ограде, словно в поисках пищи.

Когда я остановился перед ним, Тарс Таркас указал поверх инкубатора и произнёс: «Сак». Я понял, что он хочет, чтобы я повторил вчерашний свой подвиг на потеху Лорквасу Птомелю, и, признаться, эта моя удаль немало меня тешила, а потому я тотчас откликнулся, перепрыгнув разом через все расставленные колесницы по ту сторону инкубатора. Когда я вернулся, Лорквас Птомель что-то буркнул в мой адрес и, обернувшись к воинам, отдал несколько слов приказа насчёт инкубатора. Больше на меня не обращали внимания, и так мне позволено было остаться поблизости и наблюдать за их работой, которая заключалась в том, чтобы пробить в стене инкубатора отверстие, достаточно широкое, дабы юные марсиане могли выбраться наружу.

По обе стороны от этого отверстия женщины и марсиане помоложе, как мужского, так и женского пола, выстроились двумя плотными стенами, тянувшимися сквозь колесницы и далеко в равнину за ними. Меж этих стен и разбежались маленькие марсиане, дикие, как оленята; им дозволялось промчаться во всю длину прохода, где их по одному ловили женщины и старшие дети: последняя в ряду хватала первого малыша, добравшегося до конца строя, стоявшая напротив неё — второго, и так далее, покуда все малютки не покидали ограды и не доставались какому-нибудь юнцу или женщине. Поймав дитя, женщина выходила из ряда и возвращалась к своей колеснице, а те, кто попадал в руки юношей, позднее передавались на попечение кому-либо из женщин.

Я понял, что церемония — если этот обряд можно удостоить подобного имени — окончена, и, отыскав Солу, застал её в нашей колеснице с отвратительным крохотным существом, крепко прижатым к груди.

Всё воспитание юных зелёных марсиан сводится единственно к тому, чтобы обучить их говорить и владеть оружием, которым их обвешивают с первого же года жизни. Вылупляясь из яиц, где они пролежали пять лет — срок инкубации, — они выходят в мир совершенно развитыми, за исключением размеров. Своим матерям они вовсе неведомы, а те, в свою очередь, едва ли смогли бы сколько-нибудь точно указать на отцов; они — общие дети всей общины, и воспитание их ложится на тех женщин, которым доведётся изловить их при выходе из инкубатора.

У их приёмных матерей может и вовсе не быть яйца в инкубаторе — как это было с Солой, которая начала класть яйца лишь менее чем за год до того, как стала матерью чужого дитяти. Но для зелёных марсиан это не имеет никакого значения, ибо родительская и сыновняя любовь так же неведома им, как обыденна у нас. Я убеждён, что эта чудовищная система, длящаяся веками, и есть прямая причина утраты всех тонких чувств и высших человеколюбивых побуждений у этих несчастных созданий. От рождения они не знают ни отцовской, ни материнской любви, им неведом смысл слова «дом»; их учат, что их лишь терпят на свете до тех пор, пока они не докажут своим сложением и свирепостью, что достойны жить. Окажись они уродливы или неполноценны хоть в чём-то — их тут же пристреливают; и ни единой слезы не проливается ни над одним из множества жестоких лишений, которые они претерпевают с самого младенчества.

Я не хочу сказать, что взрослые марсиане без нужды или намеренно жестоки с детьми, — просто их удел есть суровая и беспощадная борьба за существование на умирающей планете, чьи природные богатства оскудели до того, что содержание каждой новой жизни означает добавочное бремя для общины, куда эта жизнь брошена.

Тщательным отбором они выхаживают лишь наиболее выносливые особи каждого вида и с почти сверхъестественной предусмотрительностью соразмеряют рождаемость так, чтобы она лишь возмещала убыль от смерти.

Каждая взрослая марсианка приносит около тринадцати яиц в год, и те из них, что выдерживают испытания на размер, вес и удельную плотность, укрывают в тайниках некоего подземного склепа, где температура слишком низка для инкубации. Ежегодно эти яйца тщательно осматривает совет из двадцати вождей, и из каждого годового приплода уничтожают все, кроме примерно сотни самых совершенных. К концу пяти лет из тысяч отложенных яиц отбирают около пятисот почти безупречных. Их затем помещают в почти герметичные инкубаторы, дабы солнечные лучи вывели потомство по прошествии ещё пяти лет. Вылупление, которому мы нынче стали свидетелями, было вполне заурядным событием такого рода: из яиц за два дня проклёвывались все, кроме одного процента. Вылуплялись ли когда-нибудь остальные яйца — о судьбе тех маленьких марсиан нам ничего не ведомо. В них не было нужды, ибо их потомство могло унаследовать и передать дальше склонность к затяжной инкубации и тем расстроить систему, что держится веками и позволяет взрослым марсианам вычислять надлежащий срок возвращения к инкубаторам едва ли не с точностью до часа.

Инкубаторы устраивают в отдалённых, недоступных твердынях, где почти нет опасности, что их обнаружат другие племена. Подобное бедствие означало бы, что в общине пять лет не будет детей. Позднее мне довелось воочию увидеть, к чему приводит обнаружение чужого инкубатора.

Община зелёных марсиан, к которой забросила меня судьба, насчитывала около тридцати тысяч душ. Они кочевали по огромной полосе засушливых и полузасушливых земель между сороковым и восьмидесятым градусами южной широты, ограниченной с востока и запада двумя обширными плодородными областями. Средоточие их владений лежало в юго-западном углу этого края, близ пересечения двух так называемых марсианских каналов.

Поскольку инкубатор был устроен далеко к северу от их собственных земель, в предположительно необитаемой и малохоженой местности, нам предстоял огромный путь, о котором я, разумеется, ничего не ведал.

По возвращении в мёртвый город я провёл несколько дней в относительной праздности. На другой день после нашего прибытия все воины ранним утром выехали и не возвращались до самых сумерек. Как я узнал позднее, они ездили к подземным склепам, где хранились яйца, и перевезли их в инкубатор, который затем замуровали ещё на пять лет и который, по всей вероятности, за этот срок больше не посетят.

Склепы, укрывавшие яйца, покуда те не будут готовы для инкубатора, располагались на много миль южнее его, и ежегодно их посещал совет из двадцати вождей. Отчего они не устраивали свои склепы и инкубаторы поближе к дому — навсегда осталось для меня загадкой, и, подобно многим другим марсианским тайнам, загадкой неразрешимой и не поддающейся земному разумению и обычаям.

Обязанности Солы теперь удвоились, ибо ей приходилось заботиться и о юном марсианине, и обо мне; впрочем, ни один из нас не требовал большого попечения, а так как оба мы были примерно в равной мере продвинуты в марсианских науках, Сола взялась обучать нас вместе.

Её питомцем был самец около четырёх футов ростом, весьма крепкий и физически безупречный; вдобавок он схватывал всё на лету, и мы немало забавлялись — по крайней мере, я — тем острым соперничеством, что между нами разгоралось. Марсианский язык, как я уже говорил, чрезвычайно прост, и за неделю я мог выразить любое своё желание и понимать почти всё, что мне говорили. Равным образом под опекой Солы я развил свои телепатические способности настолько, что вскоре мог ощущать едва ли не всё, что творилось вокруг меня.

Больше всего Солу изумляло во мне то, что, хотя я с лёгкостью улавливал телепатические послания других, зачастую даже те, что не были предназначены мне, никто и ни при каких обстоятельствах не мог прочесть ни йоты в моих мыслях. Поначалу это меня досадовало, но позднее я был весьма этому рад, ибо это давало мне несомненное преимущество перед марсианами.