Chapter 3 of 29

Глава II. Бегство мёртвого

Сладкая, дремотная истома овладела мной, мышцы обмякли, и я уже готов был отдаться желанию уснуть, когда до моего слуха донёсся стук приближающихся копыт. Я попытался вскочить на ноги, но с ужасом обнаружил, что мышцы отказываются повиноваться моей воле. Теперь я окончательно пробудился, однако был так же неспособен пошевелить хоть одним мускулом, как если бы обратился в камень. Именно тогда я впервые заметил лёгкий пар, наполнявший пещеру. Он был чрезвычайно разрежён и различим лишь на фоне отверстия, откуда сочился дневной свет. К ноздрям моим примешивался слабый едкий запах, и я мог лишь предположить, что меня одолел какой-то ядовитый газ; но отчего разум мой оставался ясен, тогда как тело сделалось неподвижным, — этого я постичь не мог.

Я лежал лицом к выходу из пещеры, откуда мне была видна короткая полоска тропы, тянувшаяся между пещерой и поворотом утёса, за который уводила тропа. Топот приближавшихся коней стих, и я рассудил, что индейцы крадутся ко мне вдоль узкого карниза, что вёл к моей живой могиле. Помню, я надеялся, что они покончат со мной поскорее, ибо мне не слишком по вкусу была мысль о бесчисленных ухищрениях, на какие они могли пуститься, вздумай их дух того потребовать.

Ждать пришлось недолго: осторожный шорох возвестил мне об их близости, и вот из-за выступа утёса опасливо высунулось разрисованное лицо в боевом уборе из перьев, и дикарские глаза встретились с моими. Что он видел меня в тусклом сумраке пещеры, я не сомневался, ибо утреннее солнце падало на меня в полную силу сквозь отверстие.

Вместо того чтобы приблизиться, воин лишь стоял и таращился; глаза его выпучились, а челюсть отвисла. Затем показалось второе дикое лицо, за ним третье, четвёртое, пятое — они вытягивали шеи из-за плеч товарищей, обогнать которых не могли на узком карнизе. Каждое лицо являло собой воплощение благоговейного страха и ужаса, но по какой причине — я не ведал и не узнал того ещё целых десять лет. Что за теми, кто разглядывал меня, теснились и другие воины, было очевидно: передние шёпотом передавали слова назад, тем, кто стоял позади.

Внезапно из глубин пещеры за моей спиной раздался тихий, но отчётливый стон, и, едва он достиг ушей индейцев, они, охваченные паникой, обратились в бегство. Столь неистовы были их усилия спастись от незримого существа за моей спиной, что один из воинов сорвался с утёса и полетел головой вниз на камни. Их дикие вопли ещё недолго отдавались эхом в каньоне, а затем всё вновь стихло.

Звук, напугавший их, более не повторился, но и того, что было, оказалось довольно, чтобы я принялся гадать о том, какой ужас таится в тенях за моей спиной. Страх — понятие относительное, и потому я могу измерить свои тогдашние чувства лишь тем, что довелось мне испытать в прежних опасностях, и тем, что я пережил с той поры; но скажу без стыда: если то, что я вытерпел в последовавшие несколько минут, и было страхом, то да поможет Бог трусу, ибо трусость воистину сама себе наказание.

Быть скованным неподвижностью, спиной к некой чудовищной и неведомой опасности, от одного лишь звука которой свирепые воины-апачи разбегаются в диком смятении, как стадо овец в безумии бежит от волчьей стаи, — вот что представляется мне пределом устрашающих обстоятельств для человека, привыкшего всегда биться за свою жизнь со всею мощью крепкого тела.

Несколько раз мне чудилось, будто позади раздаются слабые звуки, точно кто-то осторожно движется, но в конце концов смолкли и они, и я был оставлен наедине с созерцанием своего положения. Причину своего оцепенения я мог лишь смутно угадывать, и единственная моя надежда была на то, что оно спадёт с меня столь же внезапно, как и нашло.

Ближе к вечеру мой конь, всё это время стоявший перед пещерой с волочащимся поводом, медленно двинулся вниз по тропе — очевидно, в поисках корма и воды, — и я остался один со своим таинственным незримым спутником да с мёртвым телом друга, что лежало на карнизе как раз в пределах моего взгляда, там, где я положил его ранним утром.

С той поры и, пожалуй, до самой полуночи царило безмолвие — безмолвие смерти; и вдруг жуткий утренний стон обрушился на мой встревоженный слух, и снова из чёрных теней донёсся звук движущегося существа и слабое шуршание, точно шелест сухих листьев. Потрясение для моей и без того истерзанной нервной системы было беспредельно ужасно, и нечеловеческим усилием я попытался разорвать свои страшные путы. То было усилие ума, воли, нервов — не мышц, ибо я не мог пошевелить даже мизинцем, — но оттого не менее могучее. И вот что-то поддалось, на миг подступила дурнота, раздался резкий щелчок, точно лопнула стальная струна, и я уже стоял, прислонившись спиной к стене пещеры, лицом к своему неведомому врагу.

И тут лунный свет залил пещеру, и предо мною лежало моё собственное тело — так же, как лежало оно все эти часы, — с глазами, устремлёнными к открытому карнизу, и руками, безвольно раскинутыми по земле. Я взглянул сперва на свою бездыханную плоть там, на полу пещеры, а затем на самого себя, в совершеннейшем смятении; ибо там я лежал одетый, а здесь стоял нагим, как в самую минуту своего рождения.

Превращение было столь внезапным и столь неожиданным, что на мгновение я забыл обо всём, кроме этой странной метаморфозы. Первой моей мыслью было: неужто это смерть? Неужто я и вправду перешёл навеки в ту, иную жизнь? Но поверить в это я не мог, ибо чувствовал, как сердце колотится о рёбра от усилий, коими я вырывался из наркотического оцепенения, державшего меня. Дыхание вырывалось частыми, короткими толчками, холодный пот выступил из каждой поры моего тела, а древний опыт со щипком открыл мне, что я — что угодно, только не бесплотный призрак.

И вновь я был внезапно возвращён к своему непосредственному окружению повторившимся зловещим стоном из глубин пещеры. Нагой и безоружный, я не имел ни малейшего желания встречаться лицом к лицу с незримым существом, что мне угрожало.

Мои револьверы были пристёгнуты к моему безжизненному телу, коснуться которого я по какой-то непостижимой причине не мог себя заставить. Карабин мой оставался в чехле, притороченном к седлу, а поскольку конь мой ушёл, я был лишён всякого средства защиты. Единственный выход виделся мне в бегстве, и решимость моя окрепла, когда шуршание вновь повторилось — теперь мне казалось, в темноте пещеры и в моём расстроенном воображении, что существо крадётся ко мне.

Не в силах более противиться искушению вырваться из этого ужасного места, я стремительно прыгнул сквозь отверстие наружу, под звёздный свет ясной аризонской ночи. Бодрящий, свежий горный воздух за пределами пещеры подействовал на меня как мгновенное целительное снадобье, и я почувствовал, как новая жизнь и новое мужество разливаются во мне. Помедлив на краю карниза, я корил себя за то, что представлялось мне теперь совершенно неоправданным испугом. Я рассуждал сам с собою, что пролежал беспомощным в пещере многие часы, и всё же ничто меня не тронуло, и здравый мой рассудок, когда я позволял ему вести ясное и последовательное рассуждение, убеждал меня, что услышанные мною звуки должны были происходить от причин вполне естественных и безобидных; вероятно, устройство пещеры было таково, что лёгкое дуновение ветра и порождало эти звуки.

Я решился всё разузнать, но сперва поднял голову, дабы наполнить лёгкие чистым, живительным ночным воздухом гор. И, сделав это, я увидел раскинувшуюся далеко внизу дивную панораму скалистого ущелья и ровной, усеянной кактусами равнины, обращённую лунным светом в чудо кроткого великолепия и волшебного очарования.

Немногие западные красоты вдохновляют сильнее, чем прелесть залитого лунным светом аризонского пейзажа: посеребрённые горы вдали, причудливые огни и тени на гребнях и в промоинах, диковинные очертания жёстких, но прекрасных кактусов слагаются в картину разом чарующую и вдохновляющую, — словно впервые тебе открывается взглядом некий мёртвый и забытый мир, столь непохожа она на облик любого иного уголка нашей земли.

Стоя так в раздумье, я перевёл взор с земного пейзажа к небесам, где мириады звёзд образовали великолепный и подобающий полог над чудесами земной картины. Внимание моё быстро приковала крупная красная звезда близ дальнего края горизонта. Глядя на неё, я ощутил, как меня охватывают чары непреодолимого влечения — то был Марс, бог войны, и для меня, воина, он всегда таил в себе силу неотразимого очарования. Когда я смотрел на него в ту давно минувшую ночь, казалось, он звал меня через немыслимую бездну, манил к себе, влёк, как магнит притягивает крупицу железа.

Тоска моя была превыше всякой возможности противиться; я закрыл глаза, простёр руки к богу моего ремесла и почувствовал, как меня со стремительностью мысли уносит сквозь бесследную безмерность пространства. Был миг лютого холода и непроглядной тьмы.