Chapter 2 of 29

Глава I. На холмах Аризоны

Я очень стар; насколько стар — не знаю сам. Возможно, мне сто лет, возможно, больше; но сказать наверняка не могу, ибо я никогда не старел, как прочие люди, и не помню никакого детства. Сколько я себя помню, я всегда был мужчиной, мужчиной лет тридцати. Сегодня я выгляжу точно так же, как и сорок с лишним лет назад, и всё же я чувствую, что не смогу жить вечно; что однажды меня настигнет настоящая смерть, за которой уже нет воскресения. Я не знаю, отчего мне следовало бы страшиться смерти — мне, кто умирал дважды и всё ещё жив; и всё же меня охватывает перед нею тот же ужас, что и вас, никогда не умиравших, и именно этот страх смерти, полагаю, и убеждает меня столь твёрдо в моей смертности.

И вот, движимый этой уверенностью, я решился записать историю самых удивительных отрезков моей жизни и моей смерти. Объяснить эти явления я не в силах; я могу лишь изложить здесь, словами простого солдата удачи, летопись странных событий, что выпали на мою долю за те десять лет, покуда моё мёртвое тело лежало никем не найденное в пещере Аризоны.

Я никогда прежде не рассказывал этой истории, и ни один смертный не увидит этой рукописи, пока я не отойду в вечность. Я знаю, что обыкновенный человеческий ум не поверит тому, что не в силах постичь, а потому я не желаю быть выставленным к позорному столбу публикой, кафедрой и печатью и заклеймённым как чудовищный лжец за то, что я всего лишь поведаю простые истины, которые однажды подтвердит наука. Быть может, догадки, обретённые мною на Марсе, и знания, что я могу изложить в этой летописи, помогут раньше срока разгадать тайны нашей сестры-планеты — тайны для вас, но уже не тайны для меня.

Меня зовут Джон Картер; больше я известен как капитан Джек Картер из Виргинии. К концу Гражданской войны я обнаружил себя обладателем нескольких сотен тысяч долларов (конфедератских) и капитанского патента в кавалерии армии, которой более не существовало; слуги государства, что исчезло вместе с надеждами Юга. Без господина, без гроша, лишённый единственного своего ремесла — войны, — я решил пробраться на юго-запад и попытать счастья в поисках золота, дабы восстановить своё павшее состояние.

Почти год я провёл в разведке месторождений вместе с другим офицером Конфедерации, капитаном Джеймсом К. Пауэллом из Ричмонда. Нам чрезвычайно повезло, ибо поздней зимой 1865 года, после многих лишений и невзгод, мы отыскали самую замечательную золотоносную кварцевую жилу, какая только рисовалась в наших самых смелых мечтах. Пауэлл, по образованию горный инженер, заявил, что за какие-то три с небольшим месяца мы обнажили руды более чем на миллион долларов.

Поскольку снаряжение наше было донельзя примитивным, мы решили, что одному из нас надлежит вернуться к цивилизации, купить необходимые машины и возвратиться с достаточным числом людей, чтобы разрабатывать рудник как должно.

Так как Пауэлл был знаком и с местностью, и с техническими нуждами горного дела, мы порешили, что лучше всего отправиться в путь именно ему. Условились, что я останусь стеречь нашу заявку на тот маловероятный случай, что на неё позарится какой-нибудь бродячий старатель.

Третьего марта 1866 года мы с Пауэллом навьючили его припасы на двух наших ослов, и, простившись со мною, он сел на коня и двинулся вниз по склону горы к долине, через которую пролегал первый отрезок его пути.

Утро отъезда Пауэлла было, как почти все утра в Аризоне, ясным и прекрасным; я видел, как он и его маленькие вьючные животные пробираются вниз по склону к долине, и всё утро я то и дело ловил их взглядом, когда они переваливали через какой-нибудь горбатый гребень или выходили на ровное плато. В последний раз я увидел Пауэлла около трёх часов пополудни, когда он вступил в тень хребта на противоположной стороне долины.

Примерно полчаса спустя я невзначай глянул через долину и с немалым удивлением заметил три маленькие точки почти в том самом месте, где в последний раз видел друга и двух его вьючных животных. Я не склонен к пустым тревогам, но чем больше я убеждал себя, что с Пауэллом всё в порядке и что точки, замеченные мною на его следу, — это антилопы или дикие лошади, тем меньше мне удавалось себя в этом уверить.

С той поры как мы вступили на эту территорию, нам ни разу не попался враждебный индеец, и оттого мы сделались донельзя беспечны и привыкли посмеиваться над россказнями, что мы слышали о великом множестве этих свирепых разбойников, будто бы рыщущих по тропам и взимающих свою дань жизнями и муками с каждой белой партии, попадавшей в их беспощадные когти.

Пауэлл, я знал, был хорошо вооружён и, к тому же, опытный боец против индейцев; но и я долгие годы жил и сражался среди сиу на Севере и понимал, что шансы его невелики против отряда хитрых апачей-следопытов. В конце концов я не мог более выносить неизвестности и, вооружившись двумя своими кольтами и карабином, опоясался двумя патронными лентами, поймал своего верхового коня и тронулся вниз по тропе, что поутру взял Пауэлл.

Едва достигнув сравнительно ровной земли, я пустил коня в лёгкий галоп и продолжал в том же духе, где позволяла дорога, покуда почти в самых сумерках не обнаружил место, где к следам Пауэлла присоединились другие. Это были следы неподкованных пони, трёх, и пони эти шли галопом.

Я быстро двинулся дальше, покуда наступившая тьма не вынудила меня дожидаться восхода луны, дав мне повод поразмыслить о том, насколько разумна моя погоня. Быть может, я, точно какая-нибудь нервная старая хозяйка, навоображал себе несуществующих опасностей, и, нагнав Пауэлла, лишь вдоволь посмеюсь над своими трудами. Однако я не склонен к мнительности, а следование чувству долга, куда бы оно ни вело, всегда было для меня своего рода святыней на протяжении всей жизни; чем, быть может, и объясняются почести, оказанные мне тремя республиками, а также ордена и дружба старого и могущественного императора и нескольких меньших царей, на службе у которых мой меч не раз обагрялся кровью.

Около девяти часов луна засияла достаточно ярко, чтобы я мог продолжить путь, и я без труда шёл по следу быстрым шагом, а местами и бодрой рысью, покуда около полуночи не добрался до водопоя, где Пауэлл рассчитывал встать лагерем. Я вышел к этому месту неожиданно и нашёл его совершенно пустынным, без единого признака недавней стоянки.

С любопытством я отметил, что следы преследующих всадников — а в том, что это всадники, я теперь был убеждён, — тянулись за Пауэллом дальше, лишь ненадолго задержавшись у водопоя, и всё время шли с той же скоростью, что и его собственные.

Теперь я не сомневался, что преследователи — апачи и что они желали захватить Пауэлла живым ради дьявольского наслаждения пытками, а потому погнал коня вперёд самым опасным аллюром, вопреки всему надеясь настичь красных негодяев прежде, чем они нападут на него.

Дальнейшие мои размышления внезапно оборвал слабый звук двух выстрелов далеко впереди. Я понял, что теперь, если когда-либо, Пауэллу нужна моя помощь, и тотчас погнал коня во весь опор вверх по узкой и трудной горной тропе.

Я успел проскакать, должно быть, милю или более, не слыша более никаких звуков, когда тропа внезапно вывела меня на маленькое открытое плато близ вершины перевала. Как раз перед тем как неожиданно очутиться на этом плоскогорье, я миновал узкое, нависающее ущелье, и открывшееся моим глазам зрелище наполнило меня смятением и ужасом.

Небольшая полоса ровной земли белела индейскими вигвамами, и около полутысячи красных воинов, должно быть, столпилось вокруг некоего предмета близ середины лагеря. Всё их внимание было столь безраздельно приковано к этой точке, что они меня не заметили, и я с лёгкостью мог бы повернуть назад, в тёмные глубины ущелья, и уйти в полной безопасности. Однако то обстоятельство, что эта мысль не пришла мне в голову вплоть до следующего дня, лишает меня всякого права претендовать на геройство, на какое иначе, быть может, могло бы дать основание повествование об этом случае.

Я не думаю, что сделан из того теста, из которого выходят герои, ибо из всех тех сотен случаев, когда мои добровольные поступки ставили меня лицом к лицу со смертью, я не могу припомнить ни одного, когда бы какой-либо иной образ действий, кроме избранного, пришёл мне на ум ранее чем много часов спустя. Ум мой, очевидно, устроен так, что я подсознательно увлекаюсь на стезю долга, минуя утомительные умственные рассуждения. Как бы там ни было, я никогда не жалел, что трусость не оставлена мне на выбор.

В этом случае я, разумеется, не сомневался, что средоточием общего внимания был Пауэлл, но подумал я прежде или действовал — сказать не могу; во всяком случае, не прошло и мгновения с той поры, как эта сцена явилась моим глазам, а я уже выхватил револьверы и мчался на всю армию воинов, стреляя без передышки и вопя во всё горло. Даже в одиночку я не смог бы избрать лучшей тактики, ибо красные люди, убеждённые внезапной неожиданностью, что на них обрушился по меньшей мере целый полк регулярных войск, повернули и бросились врассыпную кто куда за своими луками, стрелами и ружьями.

Зрелище, открывшееся при их поспешном бегстве, наполнило меня тревогой и яростью. В ясных лучах аризонской луны лежал Пауэлл, тело его буквально ощетинилось враждебными стрелами воинов. Что он уже мёртв, я не мог не убедиться, и всё же я готов был спасти его тело от надругательства в руках апачей столь же поспешно, как спас бы от смерти самого человека.

Подъехав к нему вплотную, я перегнулся с седла и, ухватив его за патронный пояс, вскинул поперёк холки моего коня. Взгляд назад убедил меня, что возвращаться тем же путём, каким я приехал, будет опаснее, чем продолжать через плато, а потому, вонзив шпоры в бедную свою скотину, я ринулся к выходу с перевала, который различал на дальней стороне плоскогорья.

Индейцы к этому времени обнаружили, что я один, и погнались за мною с проклятиями, стрелами и ружейными пулями. То обстоятельство, что при лунном свете трудно прицелиться чем-либо, кроме проклятий, что они были сбиты с толку внезапностью и неожиданностью моего появления и что я представлял собою довольно быстро движущуюся мишень, уберегло меня от разнообразных смертоносных снарядов противника и позволило достичь тени окрестных вершин прежде, чем удалось наладить сколько-нибудь стройную погоню.

Конь мой скакал почти без всякого управления, ибо я знал, что о точном расположении тропы к перевалу мне, вероятно, ведомо меньше, чем ему, и оттого вышло так, что он свернул в теснину, ведущую к вершине хребта, а не к перевалу, который, как я надеялся, вывел бы меня к долине и к спасению. Впрочем, вероятно, именно этому обстоятельству я обязан жизнью и теми удивительными переживаниями и приключениями, что выпали на мою долю в последующие десять лет.

Первое, что дало мне понять, что я оказался не на той тропе, был вой преследующих дикарей, вдруг сделавшийся всё слабее и слабее где-то далеко слева от меня.

Тогда я понял, что они прошли левее зубчатого нагромождения скал на краю плато, тогда как мой конь унёс меня и тело Пауэлла правее.

Я натянул поводья на маленьком ровном выступе, нависавшем над тропой внизу и слева от меня, и увидел, как отряд преследующих дикарей скрывается за уступом соседней вершины.

Я знал, что индейцы вскоре обнаружат, что идут не по той тропе, и что поиски мои возобновятся в верном направлении, едва они отыщут мои следы.

Я успел проехать лишь малое расстояние, когда вокруг склона высокого утёса открылось нечто, показавшееся мне превосходной тропой. Тропа была ровной и довольно широкой и вела вверх, в том самом направлении, куда я желал двигаться. Справа от меня утёс вздымался на несколько сотен футов, а слева был такой же и почти отвесный обрыв на дно каменистого оврага.

Я прошёл по этой тропе, должно быть, около сотни ярдов, когда резкий поворот вправо вывел меня к устью большой пещеры. Отверстие было около четырёх футов в высоту и от трёх до четырёх футов в ширину, и у этого отверстия тропа обрывалась.

Наступило уже утро, и с той обычной внезапностью, с какой в Аризоне отсутствует всякий рассвет, — поразительная особенность здешних мест, — почти без предупреждения сделалось светло.

Спешившись, я уложил Пауэлла на землю, но самый тщательный осмотр не выявил ни малейшей искры жизни. Я силою влил ему воды из фляги между мёртвых губ, омыл его лицо и растёр руки, трудясь над ним без устали добрую половину часа, хотя и знал наверное, что он мёртв.

Я очень любил Пауэлла; он был во всех отношениях подлинным мужчиной; изысканным южным джентльменом; стойким и верным другом; и с чувством глубочайшей скорби я в конце концов оставил свои неумелые попытки его оживить.

Оставив тело Пауэлла там, где оно лежало на уступе, я пробрался в пещеру на разведку. Я обнаружил большой зал, около сотни футов в поперечнике и тридцати или сорока в высоту; гладкий, хорошо утоптанный пол и множество иных свидетельств того, что пещера в какую-то давнюю пору была обитаема. Задняя часть пещеры терялась в столь густой тени, что я не мог различить, есть ли там проходы в другие помещения или нет.

Продолжая осмотр, я начал ощущать приятную дремоту, наползавшую на меня, которую я приписал усталости после долгой и изнурительной скачки и упадку сил после волнений схватки и погони. Я чувствовал себя в теперешнем своём положении сравнительно в безопасности, ибо знал, что один человек способен оборонять тропу к пещере против целой армии.

Вскоре меня охватила такая дремота, что я едва мог противиться сильному желанию броситься на пол пещеры, чтобы отдохнуть хоть несколько мгновений, но я знал, что этого никак нельзя допустить, ибо это означало бы верную смерть от рук моих красных приятелей, которые могли настигнуть меня в любой миг. С усилием я двинулся к выходу из пещеры, но лишь пьяно качнулся к боковой стене, а оттуда соскользнул навзничь на пол.