Chapter 11 of 42

Глава XI

Разговор Гека с незнакомой женщиной. — Допрос. — Противоречия. — Гошен. — За нами гонятся.

— Войди, — проговорила женщина. Я вошел.

— Сядь.

Я сел. Она оглядела меня с ног до головы своими маленькими, блестящими глазками.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Сара Вильяме.

— А где ты живешь? Не по соседству ли?

— Нет, мэм. В Гукервилле, в семи милях отсюда. Я шла все время пешком и устала.

— Небось и проголодалась? Погоди, я найду тебе чего-нибудь поесть.

— Нет, мэм, я есть не хочу. Давеча я была страшно голодна, остановилась на ферме — отсюда будет с милю, вот почему и запоздала. Мама лежит больная, денег у нее нет ни гроша, я и пришла сказать об этом дяденьке Абнеру Муру. Мама говорит, что он живет в верхнем конце города, Я здесь в первый раз... А вы его знаете?

— Нет, да ведь я здесь мало кого знаю. Еще двух недель не прошло, как мы живем здесь. Отсюда довольно далеко до верхнего конца города. Лучше оставайся здесь переночевать. Сними шляпу.

— Нет, — сказал я, — мне бы только немножко отдохнуть, я пойду дальше. Я не боюсь темноты.

Она возразила, что не пустит меня одну, а вот скоро ее муж вернется и проводит меня. Потом она стала рассказывать про своего мужа, про всю свою родню и про то, как им хорошо жилось прежде и как они дали маху, что переселились в этот городок — и пошла, и пошла... я уж стал опасаться, не дал ли я маху, забравшись сюда с целью разузнать, что делается в городе. Но вот наконец она завела речь про убийство, про отца, и тогда я готов был слушать ее болтовню сколько угодно. Она рассказала мне, как Том Сойер и я нашли клад в шесть тысяч долларов (она уверяла, будто в десять), рассказала все про отца, изобразила, что это за сокровище, и какое я сокровище; и, наконец, начала про то, как меня убили.

— Кто же убил-то? — спросил я. — Мы много слышали об этом в Гукервилле, но так-таки и не узнали, кто убил Гека Финна.

— Ну, признаюсь, многие хотели бы докопаться, кто убийца. Некоторые подозревают, что старик Финн сам это сделал.

— Да?.. Быть не может!

— Сперва почти все так думали. Чуть-чуть было не расправились с ним по закону Линча. Да потом изменили мнение и решили, что это сделал беглый негр по имени Джим...

— Как, он?!

Я прикусил язык, сообразив, что лучше помалкивать. А она продолжала, даже не замечая, что я прервал ее:

— Негр сбежал в ту самую ночь, как убили Гека Финна. За его поимку назначили награду — триста долларов. И за старика Финна тоже назначена награда — двести долларов. Видишь ли, он явился в город, поутру после убийства, и сам рассказал о происшествии, потом ездил вместе со всеми на пароходе отыскивать тело как ни в чем не бывало. Уж перед вечером его хватились, чтобы расправиться с ним судом Линча, а его и след уж простыл. Ну и на другой день, как обнаружилось, что негр сбежал, на него и взвалили убийство. Между тем, покуда об этом судили-рядили, вдруг возвращается старик Финн, вламывается к судье Тэчеру, буянит, кричит, чтобы ему дали денег искать негра по всему Иллинойсу. Судья дал ему немного денег, но в тот же вечер он напился и прошатался до полуночи с двумя какими-то подозрительными молодцами, а потом скрылся вместе с ними. С той поры он так и не показывался, никто и не думает, чтобы он вернулся теперь, многие все-таки уверены, что это он сам укокошил своего сынишку, подстроив все так, чтобы подумали, будто это сделали разбойники, и чтобы потом заполучить Гековы деньги без всякой тяжбы. Говорят, он на это способен. Ужасно хитрый негодяй! Если он не вернется в течение года, все обойдется для него благополучно. Ведь против него нет никаких прямых улик, это ясно; все тогда уляжется, и он преспокойно заберет себе денежки!

— Да, и я тоже думаю, мэм. Мне кажется, это очень правдоподобно. Что же, теперь перестали подозревать негра?

— О нет, не все. Некоторые еще думают, что это его рук дело. Впрочем, теперь уж и до негра скоро доберутся; авось он признается с перепугу.

— Как, разве до сих пор его ловят?

— Ах ты, дурочка! Да разве триста долларов на полу валяются? Не каждый день их найдешь. Думают, что негр здесь где-нибудь скрывается недалеко. Я сама того же мнения, но не разглашаю этого нарочно. Намедни я разговаривала с одним старичком и его старушкой — они живут здесь по соседству в бревенчатой лачуге, — старики и говорят, между прочим: вряд ли кто когда-нибудь бывает на том острове напротив, на Джексоновом острове, как его называют. "Живет там кто-нибудь?" — спрашиваю я. "Нет, никого". Я замолчала, но все об этом думала про себя. Я почти уверена, что видела там дым, на мысу, дня два тому назад. Чего доброго, думаю, это негр там скрывается. Во всяком случае, стоит обыскать это место. После того я уже дыма не видала,-- верно, негр ушел оттуда, если это был он. Но мой муж все-таки отправится туда на разведку, он да еще другой человек. Он был в отлучке по делам, но сегодня вернулся, я ему все рассказала.

Мне стало так неловко, что я не мог сидеть смирно и беспокойно вертел руками; в смущении я взял иголку со стола и принялся вдевать в нее нитку. Руки мои тряслись, и дело не спорилось. Женщина замолчала, я поднял на нее глаза — она пристально смотрела на меня, слегка улыбаясь. Я положил на место иголку с ниткой и сделал вид, что слушаю с интересом, — да и как было не заинтересоваться?

— Триста долларов — экая куча денег! — проговорил я, — Вот кабы они моей маме достались! А что, ваш муж сегодня туда поедет?..

— Как же, непременно. Он пошел теперь в город с тем человеком, о котором я тебе говорила, раздобыть лодку и взять у кого-нибудь, если можно, еще одно ружье. Они отправятся после полуночи.

— Не лучше ли, если они подождут до рассвета? Виднее будет.

— Это так, да и негру тогда виднее. После полуночи же он, вероятно, заснет, тогда им удобнее будет пробраться лесом, отыскать его костер в темноте, если он развел его.

— Об этом я и не подумала.

Женщина опять пытливо взглянула на меня, и мне стало очень не по себе. Немного погодя она спросила:

— Как тебя зовут, душечка? Я забыла.

— М... Мэри... Вильямс.

Мне вдруг вспомнилось, что я как будто назвал себя иначе в первый раз, — словно бы я сказал тогда Сара; я сконфузился и боялся, что она это заметит. Мне ужасно хотелось, чтобы хозяйка что-нибудь сказала, и чем дольше она молчала, тем больше я чувствовал смущение.

— А мне показалось, душечка, — проговорила она наконец, — что ты сначала назвалась Сарой?

— Да, мэм, это правда. Сара Мэри Вильяме. Сара мое первое имя. Иные зовут меня Сарой, а иные Мэри...

— В самом деле?

— Да, мэм...

У меня немного отлегло от сердца, но все же мне хотелось поскорей выбраться отсюда. Я не смел поднять глаз.

Тут хозяйка принялась тужить, жаловаться на тяжелые времена; говорила, как бедно им приходится жить и как крысы хозяйничают здесь, в лачуге, будто у себя дома, и так далее в том же роде; я опять немножко ободрился. Насчет крыс она была права. То и дело из щелей высовывались крысиные мордочки. Она рассказывала, что, когда она одна, ей всегда приходится иметь под рукой что-нибудь тяжелое, чтобы кидать в крыс, а то они не дают ей покоя, проклятые. Она показала кусок свинца, — этим она обыкновенно довольно метко попадает, да вот дня два-три тому назад потянула себе руку и теперь не может бросать. Однако она тут же попробовала метнуть свинцом в крысу, но промахнулась и вскрикнула "ох!" от боли. Затем она велела, чтобы попытался я. Мне хотелось улизнуть, прежде чем вернется старик, но, разумеется, я не подал виду, а взял свинец, и первую крысу, которая показала нос, я так здорово полоснул, что она едва унесла ноги. Хозяйка похвалила меня за ловкость и выразила надежду, что следующую крысу я непременно убью. Она подняла кусочек свинца, потом принесла моток пряжи и велела мне помогать ей разматывать нитки. Я растопырил руки, она надела на них моток и продолжала тараторить про свои делишки.

— А ты не прозевай крыс, — заметила она вдруг. — Лучше держи свинец у себя на коленях наготове.

Она бросила мне комок на колени; я проворно сдвинул ноги, а она все продолжала говорить без умолку. Вдруг она сняла моток с моих рук, заглянула мне в глаза, да так ласково,

и сказала:

— Ну-ка, признавайся, как твое настоящее имя?

— Ч-что такое, мэм?!

— Ну да, как тебя зовут? Билл, или Том, или, может быть, Боб?..

Я затрясся как осиновый лист и не знал, куда деваться.

— Помилуйте, мэм, не смейтесь над бедной девочкой, — пробормотал я, — если я вам мешаю, то я...

— Полно, перестань. Сядь и оставайся на месте. Я тебя не обижу и не донесу на тебя. Ты только расскажи мне свою тайну, доверься мне. Я не разболтаю; мало того, я еще помогу тебе. И старик мой поможет, если хочешь. Знаю я, ты, верно, сбежавший подмастерье, вот и все. Что ж, невелика важность. Тут нет ничего дурного. С тобой, верно, жестоко обращались, а ты взял да и удрал. Господь с тобой, дитятко, я не выдам тебя. Расскажи мне всю правду, будь умница!

Я сконфузился и признался, что в самом деле нечего больше играть комедию; лучше отвести душу и покаяться во всем,-- только бы она не разболтала. Я рассказал ей, что я круглый сирота, отец с матерью у меня померли; вот и отдали меня к сердитому старому фермеру, в тридцати милях отсюда; он обращался со мной так безжалостно, что я потерял терпение, воспользовался его отлучкой, стащил кое-какую одежу его дочери и сбежал; за три ночи я прошел тридцать миль. По ночам я шел, а днем прятался и спал; я захватил с собой из дому мешок с хлебом и мясом и этим питался всю дорогу. Теперь я надеюсь, что дядя Абнер Мур возьмет меня на свое попечение — за тем я и пришел в этот город, Гошен...

— Гошен, дитятко? Да это вовсе не Гошен, а Питерсборо, Гошен в десяти милях выше по реке. Кто тебе сказал, что это Гошен?

— Один человек, которого я повстречал сегодня на рассвете. Дойдешь, говорит, до перекрестка, там, говорит, возьми вправо — милях в пяти оттуда и будет Гошен.

— Он был пьян, должно быть, или нарочно морочил тебя...

— Правда, он смахивал на пьяного, — да что уж говорить, теперь все равно. Пойду дальше и доберусь до Гошена на рассвете.

— Постой минутку. Я дам тебе кое-что закусить. Пригодится в дороге.

Она приготовила мне закуску и говорит:

— А ну, скажи-ка мне, мальчуган: когда корова лежит на земле, как она подымется сперва — задом или передом?

— Задом, мэм.

— Ну а лошадь?

— Передними ногами.

— С которой стороны дерева больше мху растет?

— С северной.

— А если пятнадцать коров пасутся на пригорке, сколько из них едят траву, обратившись головами в одну сторону?

— Все пятнадцать, мэм.

— Ладно, видать, что ты жил в деревне. А я думала, уж не хочешь ли ты опять морочить меня! Как же тебя зовут по-настоящему?

— Джордж Питерс.

— Хорошо же, помни свое имя, Джордж. Не забывай его и не говори, что тебя зовут Александром, а потом Джорджем Александром, когда тебя поймают. Да смотри, не попадайся ты на глаза женщинам в этом наряде. Ты плохо разыгрываешь роль девочки; а мужчин, впрочем, ты, пожалуй, сможешь одурачить. Вот еще что: когда вдеваешь нитку в иголку, не суй ушко на нитку, а держи иголку неподвижно и продевай в нее нитку — женщины делают так, а мужчины всегда наоборот. А еще, когда кидаешь чем-нибудь в крысу или во что другое, становись на цыпочки, подымай руку как можно выше над головой и промахивайся на целую сажень. Кидай сплеча, выпрямив руку, как кидают девочки, а не от кисти и локтя — как мальчики делают. Заметь тоже, когда девочка старается поймать что-нибудь себе на колени, она раздвигает колени, а не сжимает их, как ты давеча сделал, когда ловил свинец. Я сейчас же догадалась, что ты мальчишка, как только увидела, как ты неумело вдеваешь нитку в иглу, а уж остальные приметы только подтвердили мою уверенность. Ну а теперь ступай с богом к своему дядюшке, Сара Мэри Вильямс Джордж Александр Питерс, и если попадешь в беду, дай знать миссис Джудите Лофтус — это я; постараюсь помочь тебе. Держись все время береговой дороги и в другой раз захвати с собой чулки с башмаками. Дорога тут каменистая, и ты поранишь себе ноги, пока доберешься до Гошена.

Пройдя берегом ярдов пятьдесят, я вернулся назад к тому месту, где был привязан мой челнок. Я вскочил в него впопыхах, поплыл вверх по реке и переправился на ту сторону. Шляпку свою я сбросил — мне больше не нужны были шоры. Очутившись на середине реки, я услышал бой часов, остановился и насторожил уши: звук несся по воде слабый, но отчетливый — пробило одиннадцать. Когда я добрался до острова, я не остановился даже, чтобы перевести дух, хотя порядочно запыхался, а бросился прямо к лесу, где был прежний мой бивуак, и развел яркий костер на высоком, сухом месте.

Потом опять прыгнул в челнок и поплыл к нашему привалу, на полторы мили ниже, торопясь, насколько хватало сил. Я высадился, помчался по лесу к холму и прямо в пещеру. Джим крепко спал. Я растолкал его:

— Вставай проворней, Джим! Нельзя терять ни минуты!.. За нами погоня!

Джим не стал расспрашивать, даже не проговорил ни слова; но по тому, как он лихорадочно торопился, можно было судить, до какой степени он перепуган. Тем временем все наше имущество было наскоро перетащено на плот, и мы приготовились отчалить на нем из бухточки, окруженной вербами. Первым делом мы потушили огонь у пещеры и потом не зажигали даже свечи.

Я отъехал немного от берега на челноке и осмотрелся кругом — не видать ли чего, но, если б даже и была какая-нибудь лодка на реке, я не мог бы ее разглядеть: царила глубокая тьма, и только звезды слабо мерцали на небе. Мы отчалили на плоту и поплыли в тени, мимо острова, среди мертвой тишины, не произнося ни слова.