Chapter 3 of 17

Глава 2. Гостья

Теперь я расскажу вам нечто настолько странное, что понадобится вся ваша вера в мою правдивость, чтобы принять эту историю. И всё же она не только истинна — это истина, которой я была очевидицей.

Стоял тихий летний вечер, и отец попросил меня, как порой делал, немного пройтись с ним по той прекрасной лесной аллее, что, как я уже упоминала, тянется перед замком.

— Генерал Шпильсдорф не сможет приехать к нам так скоро, как я надеялся, — сказал отец, когда мы продолжали прогулку.

Он должен был погостить у нас несколько недель, и мы ждали его прибытия на следующий день. С собой он собирался привезти молодую девушку, свою племянницу и воспитанницу, мадемуазель Рейнфельдт, которую я никогда не видела, но которую мне описывали как весьма очаровательную особу и в чьём обществе я заранее сулила себе множество счастливых дней. Я была разочарована сильнее, чем способна вообразить барышня, живущая в городе или в оживлённом соседстве. Этот визит и обещанное им новое знакомство питали мои грёзы уже много недель.

— А когда же он приедет? — спросила я.

— Не раньше осени. Пожалуй, месяца через два, — ответил он. — И теперь, дорогая, я очень рад, что ты так и не узнала мадемуазель Рейнфельдт.

— Отчего же? — спросила я, задетая и полная любопытства.

— Оттого что бедная девушка умерла, — ответил он. — Я совсем забыл, что не сказал тебе, но тебя не было в комнате, когда я нынче вечером получил письмо генерала.

Я была потрясена до глубины души. В своём первом письме, недель шесть или семь назад, генерал Шпильсдорф упоминал, что здоровье её не так хорошо, как ему хотелось бы, но ничто не давало и малейшего повода заподозрить опасность.

— Вот письмо генерала, — сказал он, протягивая его мне. — Боюсь, он в великом горе; письмо, как мне кажется, писалось едва ли не в помрачении рассудка.

Мы опустились на грубую скамью под сенью нескольких великолепных лип. Солнце садилось во всём своём печальном великолепии за лесистым горизонтом, и ручей, что течёт возле нашего дома и проходит под крутым старым мостом, о котором я упоминала, вился меж многих купа́ величавых деревьев почти у самых наших ног, отражая в своём течении угасающий багрянец неба. Письмо генерала Шпильсдорфа было настолько необычным, настолько исступлённым и местами настолько противоречивым, что я прочла его дважды — во второй раз вслух для отца — и всё же не могла найти ему объяснения, кроме как предположив, что горе помутило его разум.

Вот что там говорилось: «Я потерял мою милую дочь, ибо любил её именно так. В последние дни болезни дорогой Берты я не в силах был писать вам.

До той поры я и не подозревал, что ей грозит опасность. Я потерял её и теперь узнаю всё — слишком поздно. Она отошла в мире невинности и в светлой надежде на блаженную вечность. Всё это содеял тот дьявол, что предал наше безрассудное гостеприимство. Я думал, что принимаю в свой дом невинность, весёлость, очаровательную подругу для моей утраченной Берты. Боже! каким же я был глупцом!

Благодарю Господа, что дитя моё умерло, не заподозрив причины своих страданий. Она ушла, так и не догадавшись о природе своей болезни и о проклятой страсти виновника всего этого несчастья. Остаток дней своих я посвящаю тому, чтобы выследить и уничтожить чудовище. Мне говорят, что я вправе надеяться исполнить мою праведную и милосердную цель. Пока же меня едва озаряет проблеск света, способный указать мне путь. Проклинаю своё самодовольное неверие, своё презренное притворство превосходства, свою слепоту, своё упрямство — всё, всё слишком поздно. Сейчас я не в силах писать или говорить связно. Я вне себя. Как только немного оправлюсь, намерен посвятить некоторое время розыскам, которые, возможно, заведут меня до самой Вены. Где-нибудь осенью, месяца через два, а если буду жив, то и раньше, я навещу вас — то есть, если вы позволите; тогда я расскажу вам всё, что ныне едва решаюсь доверить бумаге. Прощайте. Молитесь за меня, дорогой друг».

Такими словами оканчивалось это странное письмо. Хотя я никогда не видела Берту Рейнфельдт, глаза мои наполнились слезами при этом внезапном известии; я была поражена и глубоко опечалена.

Солнце уже зашло, и, когда я вернула письмо генерала отцу, спустились сумерки.

Вечер был мягкий и ясный, и мы медлили, гадая о возможном смысле тех буйных и бессвязных строк, которые я только что прочла. Нам оставалось пройти около мили, прежде чем достичь дороги, что проходит перед замком, и к тому времени луна сияла ослепительно. У подъёмного моста мы встретили мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен, которые вышли без шляпок, чтобы насладиться дивным лунным светом.

Приближаясь, мы слышали, как их голоса щебечут в оживлённой беседе. Мы присоединились к ним у подъёмного моста и обернулись, чтобы вместе полюбоваться прекрасным видом.

Перед нами лежала прогалина, по которой мы только что прошли. Слева узкая дорога уходила прочь под купами величавых деревьев и терялась из виду в густеющем лесу. Справа та же дорога переходит через крутой и живописный мост, близ которого стоит разрушенная башня, некогда стерёгшая этот перевал; а за мостом вздымается крутой холм, поросший деревьями, и в тенях его виднеются серые, увитые плющом скалы.

Над лугом и низинами тонкая пелена тумана крадучись стлалась, точно дым, отмечая дали прозрачной вуалью; и там и сям мы могли различить, как река слабо поблёскивает в лунном свете.

Невозможно было вообразить более нежной, более отрадной картины. Известие, только что услышанное мною, придавало ей грусти; но ничто не могло нарушить её глубокого покоя и зачарованного, туманного великолепия открывшегося простора.

Мой отец, любитель живописного, и я стояли молча, глядя на раскинувшееся под нами пространство. Обе добрые гувернантки, стоя чуть поодаль за нашими спинами, рассуждали о пейзаже и красноречиво изливались о луне.

Мадам Перродон была полной, немолодой и романтичной особой и говорила и вздыхала поэтически. Мадемуазель де Лафонтен — которая по праву своего отца-немца притязала на то, чтобы быть психологической, метафизической и отчасти мистической натурой, — теперь объявила, что, когда луна светит столь ярко, это, как хорошо известно, указывает на особую духовную деятельность. Влияние полной луны в такой её ослепительности многообразно. Она воздействует на сны, воздействует на безумие, воздействует на людей нервических, оказывает удивительное телесное влияние, связанное с самой жизнью. Мадемуазель поведала, что её кузен, помощник капитана на торговом судне, вздремнув на палубе в такую вот ночь и лёжа навзничь, лицом прямо к лунному свету, пробудился после сна, в котором старуха царапала его когтями по щеке, — и черты его оказались ужасающе перекошены на одну сторону; и лицо его так никогда и не обрело вполне прежнего равновесия.

— Луна этой ночью, — сказала она, — полна идиллического и магнетического влияния. И взгляните, если обернуться на фасад замка, — как все окна его вспыхивают и мерцают этим серебристым сиянием, будто незримые руки зажгли в комнатах огни, встречая волшебных гостей.

Бывают такие ленивые расположения духа, когда, не желая говорить сами, мы находим приятной для наших вялых ушей чужую беседу; и я всё смотрела вдаль, довольная звоном разговора двух дам.

— Нынче вечером на меня напала одна из моих сумрачных прихотей, — сказал отец после недолгого молчания и, приводя слова Шекспира, которого он обыкновенно читал нам вслух, дабы мы не забывали английского, произнёс: — «Право, не знаю, отчего я так печален. Меня это томит; и вас, вы говорите, тоже томит; но как я это чувство обрёл, откуда взял...»

— Остального не помню. Но у меня такое ощущение, будто над нами нависла какая-то великая беда. Полагаю, тут отчасти виновато скорбное письмо бедного генерала.

В это самое мгновение непривычный звук колёс кареты и множества копыт на дороге привлёк наше внимание.

Казалось, они приближаются с той возвышенности, что нависает над мостом, и вскоре из-за неё вынырнул целый выезд. Сначала мост пересекли двое всадников, затем показалась карета, запряжённая четвернёй, а позади ехали ещё двое верховых.

Похоже было, что это дорожный экипаж какой-то знатной особы; и все мы тотчас же поглощены были созерцанием этого весьма необычного зрелища. Через несколько мгновений оно стало куда более занимательным, ибо едва карета миновала вершину крутого моста, как одна из передних лошадей, испугавшись, передала свою панику остальным, и после двух-трёх рывков вся упряжка разом сорвалась в дикий галоп и, промчавшись между ехавшими впереди всадниками, с быстротою урагана загрохотала по дороге прямо к нам.

Тревожность этого зрелища усугублялась пронзительными, протяжными криками женского голоса, доносившимися из окна кареты.

Все мы двинулись вперёд, охваченные любопытством и ужасом; я — скорее в молчании, остальные — с разнообразными восклицаниями страха.

Мучительное ожидание наше длилось недолго. У самого въезда на замковый подъёмный мост, по той дороге, откуда они мчались, стоит на обочине великолепная липа, а напротив высится древний каменный крест, при виде которого лошади, нёсшиеся теперь с быстротою поистине ужасающей, шарахнулись так, что колесо наехало на выступающие корни дерева.

Я знала, что сейчас произойдёт. Я закрыла глаза, не в силах смотреть, и отвернула голову; в тот же миг я услышала крик моих приятельниц, которые прошли немного вперёд.

Любопытство раскрыло мне глаза, и я увидела картину полнейшего смятения. Две лошади лежали на земле, карета повалилась набок, задрав два колеса в воздух; люди хлопотали, отвязывая постромки, а из кареты выбралась дама повелительного вида и осанки и стояла, стиснув руки, то и дело поднося к глазам зажатый в них платок.

Из дверцы кареты теперь вынесли молодую девушку, казавшуюся бездыханной. Мой добрый старый отец был уже подле старшей дамы, со шляпой в руке, явно предлагая ей свою помощь и всё, чем располагает его замок. Дама, казалось, не слышала его и не видела ничего, кроме хрупкой девушки, которую укладывали на склон откоса.

Я подошла; молодая девушка была, по всей видимости, оглушена, но, несомненно, жива. Мой отец, кичившийся тем, что немного смыслит во врачевании, только что коснулся пальцами её запястья и заверил даму, назвавшуюся её матерью, что пульс, хотя и слабый и неровный, всё же, без сомнения, различим. Дама стиснула руки и подняла взор к небу, словно в мимолётном порыве благодарности; но тотчас же снова разразилась той театральностью, которая, полагаю, свойственна иным людям от природы.

Она была, что называется, представительной женщиной для своих лет и, должно быть, некогда отличалась красотою; она была высокой, но не худой, одетой в чёрный бархат, и выглядела довольно бледной, но с гордым и властным лицом, ныне странно взволнованным.

— Найдётся ли на свете другое существо, столь рождённое для несчастий? — услышала я, как она говорит, стискивая руки, когда я подошла. — Я в пути, от которого зависит жизнь и смерть, и потерять здесь хоть час — быть может, значит потерять всё. Дитя моё не оправится настолько, чтобы продолжить дорогу, кто знает, как долго. Я должна её оставить: я не могу, не смею медлить. Далеко ли, сударь, не скажете ли вы, ближайшее селение? Мне придётся оставить её там; и я не увижу мою любимицу и даже не услышу о ней до самого моего возвращения через три месяца.

Я дёрнула отца за полу сюртука и горячо зашептала ему на ухо: — Ах, папенька, прошу тебя, попроси её позволить девушке остаться у нас — это было бы так чудесно. Ну прошу тебя, попроси.

— Если мадам доверит своё дитя попечению моей дочери и её доброй гувернантки, мадам Перродон, и позволит ей остаться нашей гостьей под моим присмотром до своего возвращения, это будет для нас честью и обязательством, и мы окружим её всей заботой и преданностью, каких заслуживает столь священное доверие.

— Я не могу этого сделать, сударь, это значило бы слишком жестоко злоупотребить вашей добротою и рыцарством, — растерянно возразила дама.

— Напротив, это было бы для нас великою добротою в ту самую минуту, когда мы более всего в ней нуждаемся. Мою дочь только что постигло жестокое разочарование — визит, от которого она давно ожидала много счастья, не состоялся. Если вы вверите эту юную особу нашему попечению, это станет для неё лучшим утешением. Ближайшее селение на вашем пути далеко и не имеет такой гостиницы, куда вы решились бы поместить свою дочь; вы не можете позволить ей продолжать путешествие на сколько-нибудь значительное расстояние без опасности для неё. Если, как вы говорите, вы не в силах отложить свою поездку, вам придётся расстаться с нею нынче же вечером, и нигде вы не сделаете этого с более искренними заверениями в заботе и нежности, нежели здесь.

Было в облике и наружности этой дамы нечто столь благородное и даже внушительное, а в обхождении столь располагающее, что это, помимо самой роскоши её экипажа, убеждало каждого, что перед ним особа значительная.

К этому времени карету уже подняли и поставили как должно, а лошадей, вполне присмиревших, снова впрягли в постромки.

Дама бросила на дочь взгляд, который, как мне почудилось, был не столь нежен, как можно было бы ожидать по началу этой сцены; затем она слегка поманила отца, отошла с ним на два-три шага так, чтобы их не было слышно, и заговорила с ним с застывшим и суровым выражением лица, вовсе не похожим на то, с каким она говорила доселе.

Меня переполняло удивление, что отец, по-видимому, не замечал этой перемены, а также неописуемое любопытство узнать, что же такое она говорит ему почти на ухо, с такою пылкостью и торопливостью.

Полагаю, она оставалась за этим занятием минуты две или три, самое большее, а затем повернулась, и несколько шагов привели её туда, где лежала её дочь, поддерживаемая мадам Перродон. Она на мгновение опустилась подле неё на колени и прошептала ей на ухо, как решила мадам, некое краткое благословение; затем, поспешно поцеловав её, шагнула в карету, дверца захлопнулась, лакеи в пышных ливреях вскочили на запятки, форейторы пришпорили коней, кучера защёлкали бичами, лошади рванулись и внезапно сорвались в бешеный галоп, грозивший вот-вот снова обратиться в отчаянную скачку, и карета умчалась прочь, а следом за ней с той же быстротою неслись двое замыкавших всадников.