Chapter 93 of 117

Глава 93. Валентина

Нетрудно догадаться, куда спешил Моррель. Расставшись с Монте Кристо, он неторопливо направился к дому Вильфора; мы говорим — неторопливо, ибо в его распоряжении было более получаса, чтобы пройти каких-нибудь пятьсот шагов, но он поспешил проститься с Монте Кристо, желая остаться наедине со своими мыслями. Он хорошо знал свой час — тот час, когда Валентина кормила завтраком Нуартье и могла быть уверена, что никто не помешает ей исполнить этот благочестивый долг. Нуартье и Валентина позволили ему приходить дважды в неделю, и теперь он пользовался этим позволением.

Он пришел; Валентина ждала его. Встревоженная, почти обезумевшая, она схватила его за руку и повела к деду. Тревога эта, доходившая едва ли не до исступления, была вызвана толками, которые наделало в свете приключение Морсера, ибо о случившемся в Опере знали уже все. В доме Вильфора никто не сомневался, что дело кончится поединком. Валентина своим женским чутьем угадала, что Моррель будет секундантом Монте Кристо, и, зная безрассудную храбрость молодого человека и его глубокую привязанность к графу, боялась, что он не удовольствуется отведенной ему пассивной ролью. Легко понять, с какой жадностью выспрашивались, сообщались и выслушивались подробности; и Моррель прочел неописуемую радость в глазах своей возлюбленной, когда она узнала, что развязка этого дела оказалась столь же счастливой, сколь и неожиданной.

— А теперь, — сказала Валентина, знаком приглашая Морреля сесть подле деда, а сама устраиваясь на скамеечке у его ног, — теперь поговорим о наших собственных делах. Вы знаете, Максимилиан, дедушка одно время подумывал покинуть этот дом и снять квартиру подальше от господина де Вильфора.

— Да, — сказал Максимилиан, — я помню этот замысел и весьма его одобрял.

— Так вот, — сказала Валентина, — можете одобрить его снова, ибо дедушка опять о нем думает.

— Браво, — сказал Максимилиан.

— А знаете ли вы, — сказала Валентина, — какую причину приводит дедушка, желая оставить этот дом?

Нуартье взглянул на Валентину, призывая ее к молчанию, но она не заметила его; ее взоры, ее глаза, ее улыбка — все принадлежало Моррелю.

— О, какова бы ни была причина господина Нуартье, — ответил Моррель, — я охотно поверю, что она основательна.

— Превосходна, — сказала Валентина. — Он уверяет, будто воздух предместья Сент-Оноре мне вреден.

— В самом деле? — сказал Моррель. — Пожалуй, господин Нуартье и прав; вы последние две недели что-то нездоровы.

— Не совсем здорова, — сказала Валентина. — И дедушка сделался моим врачом, и я всецело ему доверяю, потому что он знает все.

— Так вы действительно страдаете? — быстро спросил Моррель.

— О, это нельзя назвать страданием; я испытываю какое-то общее недомогание, вот и все. У меня пропал аппетит, и в желудке словно что-то борется, силясь к чему-то привыкнуть.

Нуартье не упускал ни единого слова из того, что говорила Валентина.

— И как же вы лечите этот странный недуг?

— Очень просто, — сказала Валентина. — Каждое утро я проглатываю ложку лекарства, приготовленного для дедушки. Говоря «ложку», я разумею, что начала с одной, теперь же принимаю четыре. Дедушка говорит, что это панацея.

Валентина улыбнулась, но видно было, что она страдает.

Максимилиан в немом обожании смотрел на нее. Она была очень хороша собой, но обычная ее бледность усилилась; глаза блестели ярче обыкновенного, а руки, всегда белые, как перламутр, теперь скорее напоминали воск, которому время придавало желтоватый оттенок.

От Валентины молодой человек перевел взгляд на Нуартье. Тот со странным, глубоким вниманием следил за девушкой, поглощенной своей любовью, и он тоже, подобно Моррелю, замечал следы того внутреннего страдания, которое было так мало приметно для стороннего взгляда, что ускользало ото всех, кроме деда и возлюбленного.

— Но ведь, — сказал Моррель, — это лекарство, которого вы принимаете теперь по четыре ложки, было, кажется, приготовлено для господина Нуартье?

— Я знаю, что оно очень горькое, — сказала Валентина, — до того горькое, что все, что я пью потом, кажется мне таким же на вкус.

Нуартье вопросительно взглянул на внучку.

— Да, дедушка, — сказала Валентина, — это так. Только что, прежде чем спуститься к тебе, я выпила стакан подслащенной воды; половину я оставила, до того горькой она показалась.

Нуартье побледнел и подал знак, что хочет говорить.

Валентина встала за словарем. Нуартье следил за ней с явной мукой. И в самом деле, кровь уже приливала к голове девушки, щеки ее заливались румянцем.

— О! — воскликнула она, не теряя своей веселости, — как странно! Я ничего не вижу! Уж не солнце ли ударило мне в глаза?

И она прислонилась к окну.

— Солнца нет, — сказал Моррель, встревоженный выражением лица Нуартье более, чем недомоганием Валентины.

Он бросился к ней. Девушка улыбнулась.

— Успокойся, — сказала она Нуартье. — Не тревожьтесь, Максимилиан; это ничего, все уже прошло. Но послушайте! Не карета ли это во дворе?

Она отворила дверь Нуартье, подбежала к окну в коридоре и поспешно вернулась.

— Да, — сказала она, — это госпожа Данглар с дочерью приехали к нам с визитом. Прощайте; мне нужно бежать, не то за мной пришлют сюда, или, вернее, до свидания. Останьтесь с дедушкой, Максимилиан; обещаю вам не уговаривать их остаться.

Моррель проводил ее взглядом; он слышал, как она поднималась по маленькой лестнице, которая вела и в покои госпожи де Вильфор, и в ее собственные. Как только она ушла, Нуартье сделал Моррелю знак взять словарь. Моррель повиновался; под руководством Валентины он научился быстро понимать старика. Однако, как ни привык он к этому делу, ему приходилось перебирать чуть ли не весь алфавит и отыскивать каждое слово в словаре, так что прошло минут десять, прежде чем мысль старика вылилась в следующие слова:

«Принесите стакан воды и графин из комнаты Валентины».

Моррель тотчас же позвонил слуге, заступившему место Барруа, и от имени Нуартье отдал это приказание. Слуга вскоре вернулся. Графин и стакан были совершенно пусты. Нуартье сделал знак, что хочет говорить.

«Отчего графин и стакан пусты? — спросил он. — Валентина говорила, что выпила лишь половину стакана».

Расшифровка этого нового вопроса заняла еще пять минут.

— Не знаю, — сказал слуга, — но в комнате мадемуазель Валентины горничная; быть может, это она их опорожнила.

— Спросите ее, — сказал Моррель, на этот раз прочтя мысль Нуартье по его взгляду.

Слуга вышел, но почти тотчас же вернулся.

— Мадемуазель Валентина проходила через комнату, направляясь к госпоже де Вильфор, — сказал он, — и мимоходом, так как ее мучила жажда, выпила то, что оставалось в стакане; а графин барчук Эдуард вылил, чтобы устроить пруд для своих уток.

Нуартье возвел глаза к небу, как игрок, поставивший все свое достояние на один удар. С этой минуты глаза старика были устремлены на дверь и не отрывались от нее.

Валентина в самом деле видела госпожу Данглар с дочерью; их провели в комнату госпожи де Вильфор, которая сказала, что примет их там. Вот почему Валентина проходила через комнату, находившуюся на одном уровне с ее собственной и отделенную от нее лишь комнатой Эдуарда. Обе дамы вошли в гостиную с той чопорной официальностью, что предшествует торжественному сообщению. Среди светских людей манеры заразительны. Госпожа де Вильфор встретила их с той же торжественностью. В эту минуту вошла Валентина, и церемонии возобновились.

— Милый друг, — сказала баронесса, пока молодые девушки обменивались рукопожатием, — мы с Эжени приехали первыми возвестить вам о близком браке моей дочери с князем Кавальканти.

Данглар не отступал от титула князя. Банкир из народа находил, что он звучит лучше, чем граф.

— Позвольте принести вам искренние поздравления, — ответила госпожа де Вильфор. — Князь Кавальканти, по-видимому, молодой человек редких достоинств.

— Послушайте, — сказала баронесса с улыбкой, — говоря с вами как с другом, я могу сказать, что князь еще не таков, каким он будет со временем. В нем есть немного той иностранной повадки, по которой французы с первого взгляда узнают итальянского или немецкого дворянина. Впрочем, он выказывает большое душевное благородство, немалую остроту ума, а что до состоятельности, то господин Данглар уверяет меня, что состояние его величественно — это его собственное слово.

— А еще, — сказала Эжени, перелистывая альбом госпожи де Вильфор, — прибавьте, что молодой человек весьма вам приглянулся.

— И, — сказала госпожа де Вильфор, — мне незачем спрашивать, разделяете ли вы это чувство.

— Я? — ответила Эжени со своей обычной прямотой. — О, ничуть, сударыня! Я желала не запирать себя в домашних заботах или в прихотях какого-нибудь мужчины, а стать художницей и, следовательно, свободной сердцем, лицом и мыслью.

Эжени произнесла эти слова так твердо, что краска бросилась в лицо Валентине. Робкая девушка не могла постичь этой сильной натуры, в которой, казалось, не было ничего от женской робости.

— Как бы то ни было, — продолжала Эжени, — раз уж мне суждено выйти замуж, хочу я того или нет, я должна благодарить провидение за то, что оно избавило меня от помолвки с господином Альбером де Морсером, иначе я стала бы сегодня женой обесчещенного человека.

— Это правда, — сказала баронесса с той странной простодушностью, что порой встречается у светских дам и которой их не может вполне лишить никакое общение с людьми низшего круга, — истинная правда, что, не помедли Морсеры, моя дочь вышла бы за господина Альбера. Генерал очень на это рассчитывал; он даже приезжал вынуждать согласие у господина Данглара. Мы едва спаслись.

— Но, — робко сказала Валентина, — неужели весь позор отца должен ложиться на сына? Господин Альбер, по-моему, совершенно неповинен в измене, вменяемой генералу.

— Простите, — сказала неумолимая девушка, — господин Альбер притязает на свою долю и вполне ее заслуживает. Говорят, что, вызвав вчера в Опере господина де Монте Кристо, сегодня на месте поединка он принес извинения.

— Не может быть, — сказала госпожа де Вильфор.

— Ах, милый друг, — сказала госпожа Данглар с той же простодушностью, которую мы уже отмечали, — это факт. Я узнала об этом от господина Дебрэ, который присутствовал при объяснении.

Валентина тоже знала правду, но не отвечала. Одно-единственное слово напомнило ей, что Моррель ждет ее в комнате господина Нуартье. Погруженная в некое внутреннее созерцание, Валентина на мгновение перестала участвовать в разговоре. Она и в самом деле не смогла бы повторить того, что говорилось последние несколько минут, как вдруг рука госпожи Данглар, легшая ей на локоть, вывела ее из оцепенения.

— Что такое? — сказала она, вздрогнув от прикосновения госпожи Данглар, как от электрического удара.

— Дело в том, милая Валентина, — сказала баронесса, — что вам, без сомнения, дурно.

— Мне? — сказала девушка, проводя рукой по пылающему лбу.

— Да, взгляните на себя в это зеркало; вы то бледнели, то краснели, раза три или четыре за одну минуту.

— В самом деле, — воскликнула Эжени, — вы очень бледны!

— О, не тревожьтесь; это со мной уже много дней.

Как ни была простодушна девушка, она поняла, что это удобный случай уйти, да и госпожа де Вильфор пришла ей на помощь.

— Ступайте, Валентина, — сказала она, — вам в самом деле дурно, и эти дамы вас извинят; выпейте стакан чистой воды, это вас подкрепит.

Валентина поцеловала Эжени, поклонилась госпоже Данглар, которая уже поднялась, чтобы откланяться, и вышла.

— Бедное дитя, — сказала госпожа де Вильфор, когда Валентина ушла, — она очень меня тревожит, и я не удивилась бы, если бы у нее оказалась какая-нибудь серьезная болезнь.

Меж тем Валентина в каком-то возбуждении, которого не могла себе вполне объяснить, прошла через комнату Эдуарда, не заметив какой-то проделки ребенка, и через свою добралась до маленькой лестницы.

Ей оставалось три ступени до низа; она уже слышала голос Морреля, как вдруг пелена застлала ей глаза, оцепеневшая нога не нашла ступени, руки не имели силы удержаться за перила, и, ударившись о стену, она вовсе потеряла равновесие и рухнула на пол. Моррель метнулся к двери, распахнул ее и увидел Валентину, распростертую у подножия лестницы. Быстрый, как молния, он поднял ее на руки и усадил в кресло. Валентина открыла глаза.

— О, какая я неловкая, — сказала она с лихорадочной торопливостью, — я не знаю дороги. Я забыла, что до площадки еще три ступени.

— Быть может, вы ушиблись, — сказал Моррель. — Что я могу для вас сделать, Валентина?

Валентина огляделась; она увидела глубочайший ужас в глазах Нуартье.

— Не тревожься, милый дедушка, — сказала она, силясь улыбнуться, — это ничего, ничего; у меня закружилась голова, вот и все.

— Опять головокружение, — сказал Моррель, стискивая руки. — О, поберегите себя, Валентина, умоляю вас.

— Да нет же, — сказала Валентина, — нет, говорю вам, все прошло, и это был пустяк. А теперь позвольте мне сообщить вам новость: Эжени выходит замуж через неделю, а через три дня будет большое празднество, торжество помолвки. Мы все приглашены — мой отец, госпожа де Вильфор и я, — по крайней мере, я так поняла.

— Когда же настанет наш черед думать об этом? О Валентина, вы, имеющая такую власть над дедушкой, постарайтесь заставить его ответить — «скоро».

— Так вы, — сказала Валентина, — рассчитываете на меня, чтобы подстегнуть медлительность и пробудить память дедушки?

— Да, — воскликнул Моррель, — поспешите. Пока вы не моя, Валентина, мне все будет казаться, что я могу вас потерять.

— О, — ответила Валентина с судорожным движением, — о, право, Максимилиан, вы слишком робки для офицера, для солдата, который, говорят, никогда не ведает страха. Ха-ха-ха!

Она разразилась вымученным и печальным смехом, руки ее напряглись и свело, голова откинулась на спинку кресла, и она осталась недвижима. Крик ужаса, замерший на устах Нуартье, казалось, вырвался из его глаз. Моррель понял его; он знал, что нужно звать на помощь. Молодой человек яростно дернул звонок; горничная, бывшая в комнате мадемуазель Валентины, и слуга, заступивший место Барруа, вбежали в одно и то же мгновение. Валентина была так бледна, так холодна, так безжизненна, что, не вслушиваясь в то, что им говорили, они поддались страху, царившему в этом доме, и бросились в коридор, крича о помощи. Госпожа Данглар и Эжени как раз выходили; они услышали причину переполоха.

— Я же вам говорила! — воскликнула госпожа де Вильфор. — Бедное дитя!