Chapter 84 of 117

Глава 84. Бошан

Дерзкая попытка ограбить графа целых две недели не сходила с языков всего Парижа. Умирающий подписал показание, назвав убийцей Бенедетто. Полиции было приказано вести самые тщательные розыски преступника. Нож Кадрусса, потайной фонарь, связка ключей и одежда — за исключением жилета, который так и не удалось найти, — были сданы в канцелярию; труп отправили в морг. Граф рассказывал всем, что это происшествие случилось в его отсутствие, пока он был в Отейле, и что ему известно лишь то, о чём поведал аббат Бузони, который в тот вечер по чистой случайности попросил позволения провести ночь в его доме, дабы ознакомиться с несколькими ценными книгами из его библиотеки.

Один лишь Бертуччо бледнел всякий раз, когда при нём произносили имя Бенедетто, но не было причин, по которым кто-либо мог бы это заметить.

Вильфор, которому надлежало доказать преступление, готовил обвинительную речь с тем же пылом, с каким привык выступать в уголовных делах.

Но прошло уже три недели, а самые усердные розыски не принесли плодов; попытка ограбления и убийство грабителя его же товарищем были почти забыты в предвкушении близящейся свадьбы мадемуазель Данглар и графа Андреа Кавальканти. Ожидали, что бракосочетание состоится в скором времени, ибо молодого человека принимали в доме банкира как жениха.

Господину Кавальканти, отцу графа, были отправлены письма; он весьма одобрил этот союз, сожалел, что не может в настоящее время покинуть Парму, и обещал свадебный подарок в сто пятьдесят тысяч ливров. Условились, что три миллиона будут вверены Данглару для помещения в дело; иные предостерегали молодого человека насчёт положения его будущего тестя, который в последнее время терпел одну потерю за другой; но с возвышенным бескорыстием и доверием молодой человек отказывался слушать или высказывать барону хоть тень сомнения.

Барон обожал графа Андреа Кавальканти; чего нельзя было сказать о мадемуазель Эжени Данглар. Питая врождённое отвращение к замужеству, она терпела ухаживания Андреа, лишь бы избавиться от Морсера; но когда Андреа усердствовал в своих исканиях, она выказывала ему полнейшую неприязнь. Барон, возможно, и замечал это, но, приписывая её каприз, притворялся, будто ничего не видит.

Отсрочка, которую испросил Бошан, почти истекла. Морсер оценил совет Монте Кристо предоставить всему заглохнуть самому собою. Никто не подхватил замечания о генерале, и никто не признал в офицере, предавшем крепость Янину, благородного графа из Палаты пэров.

Однако Альбер чувствовал себя оскорблённым не менее прежнего; те несколько строк, что так его задели, несомненно, метили в оскорбление. К тому же то, как Бошан завершил их беседу, оставило в его сердце горький осадок. Он лелеял мысль о поединке, надеясь скрыть его истинную причину даже от собственных секундантов. Бошана не видели с того дня, как он посетил Альбера, и все, кого тот расспрашивал, неизменно отвечали, что он в отъезде, который задержит его на несколько дней. Где он находился, не знал никто.

Однажды утром Альбера разбудил камердинер, доложивший о приходе Бошана. Альбер протёр глаза, велел слуге провести гостя в малую курительную комнату на первом этаже, наскоро оделся и спустился.

Бошан расхаживал по комнате; завидев Альбера, он остановился.

— То, что вы явились сюда сами, не дожидаясь моего сегодняшнего визита, — доброе предзнаменование, сударь, — сказал Альбер. — Скажите, могу ли я пожать вам руку со словами: «Бошан, признайте, что нанесли мне обиду, и сохраните мою дружбу», — или же мне остаётся лишь предложить вам выбор оружия?

— Альбер, — произнёс Бошан с таким скорбным видом, что молодой человек оторопел, — сначала сядем и поговорим.

— Нет, сударь, прежде чем сесть, я должен потребовать вашего ответа.

— Альбер, — сказал журналист, — есть вопросы, на которые трудно ответить.

— Я облегчу вам задачу, повторив вопрос: возьмёте ли вы свои слова обратно или нет?

— Морсер, недостаточно ответить «да» или «нет» на вопросы, затрагивающие честь, общественное положение и самую жизнь такого человека, как генерал-лейтенант граф де Морсер, пэр Франции.

— Что же тогда следует сделать?

— То, что сделал я, Альбер. Я рассуждал так: деньги, время и труды — ничто в сравнении с добрым именем и благополучием целой семьи; вероятностей недостаточно, лишь факты могут оправдать смертельный поединок с другом. Если я нанесу удар шпагой или разряжу пистолет в человека, с которым три года был на короткой ноге, я должен по меньшей мере знать, за что я это делаю; я должен выйти к нему со спокойным сердцем и той тихой совестью, что нужна человеку, когда собственная рука должна спасти ему жизнь.

— Ну, — нетерпеливо сказал Морсер, — что всё это значит?

— Это значит, что я только что вернулся из Янины.

— Из Янины?

— Да.

— Не может быть!

— Вот мой паспорт; взгляните на визы — Женева, Милан, Венеция, Триест, Дельвино, Янина. Поверите ли вы правительству республики, королевства и империи? — Альбер бросил взгляд на паспорт, затем в изумлении поднял глаза на Бошана.

— Вы были в Янине? — спросил он.

— Альбер, будь вы человеком мне посторонним, чужестранцем, простым лордом, вроде того англичанина, что три-четыре месяца назад явился требовать удовлетворения и которого я убил, чтобы от него отделаться, я не стал бы утруждать себя; но я счёл, что вам следует оказать этот знак уважения. Неделю я ехал туда, неделю обратно, четыре дня карантина да двое суток пребывания там — вот и вышло три недели. Вчера ночью я вернулся, и вот я здесь.

— Сколько околичностей! Как долго вы тянете, прежде чем сказать мне то, что я больше всего хочу знать!

— Потому что, по правде говоря, Альбер...

— Вы колеблетесь?

— Да... я боюсь.

— Вы боитесь признать, что ваш корреспондент вас обманул? О, оставьте самолюбие, Бошан. Признайтесь, Бошан; в вашем мужестве нельзя усомниться.

— Не то, — пробормотал журналист, — напротив...

Альбер страшно побледнел; он попытался заговорить, но слова замерли у него на губах.

— Друг мой, — сказал Бошан самым ласковым тоном, — я с радостью принёс бы вам извинения; но, увы!..

— Но что?

— Заметка была верна, друг мой.

— Как? Тот французский офицер...

— Да.

— Фернан?

— Да.

— Предатель, сдавший крепость того, у кого он был на службе...

— Простите меня, друг мой, но этот человек был вашим отцом!

Альбер яростно рванулся к Бошану, но тот удержал его скорее кротким взглядом, нежели протянутой рукой.

— Друг мой, — сказал он, — вот доказательство.

Альбер развернул бумагу — то было свидетельство четырёх именитых жителей Янины, удостоверявшее, что полковник Фернан Мондего, состоявший на службе Али-Тепелини, сдал крепость за два миллиона крон. Подписи были совершенно законны. Альбер пошатнулся и, сражённый, упал в кресло. Более нельзя было сомневаться; фамилия была названа полностью. После минутного скорбного молчания сердце его переполнилось, и он дал волю потоку слёз. Бошан, с искренним состраданием наблюдавший этот приступ горя, приблизился к нему.

— Теперь, Альбер, — сказал он, — вы понимаете меня, не правда ли? Я желал увидеть всё сам и обо всём судить своими глазами, надеясь, что объяснение будет в пользу вашего отца и я смогу воздать ему должное. Но, напротив, приведённые подробности доказывают, что Фернан Мондего, возведённый Али-пашой в сан губернатора, — не кто иной, как граф Фернан де Морсер; и тогда, вспомнив, какой чести вы меня удостоили, приняв в число своих друзей, я поспешил к вам.

Альбер, всё ещё распростёртый в кресле, закрыл лицо обеими руками, словно желая заслониться от света.

— Я поспешил к вам, — продолжал Бошан, — чтобы сказать, Альбер, что в наш изменчивый век грехи отца не могут пасть на его детей. Немногие прошли сквозь это революционное время, посреди которого мы родились, не запятнав бесчестьем или кровью солдатский мундир или судейскую мантию. Теперь эти доказательства у меня в руках, Альбер, и я посвящён в вашу тайну; никакая человеческая сила не принудит меня к поединку, который ваша собственная совесть осудила бы как преступление, но я пришёл предложить вам то, чего вы уже не вправе от меня требовать. Желаете ли вы, чтобы эти доказательства, эти свидетельства, коими владею я один, были уничтожены? Желаете ли, чтобы эта ужасная тайна осталась между нами? Доверенная мне, она никогда не сорвётся с моих уст; скажите, Альбер, друг мой, желаете ли вы этого?

Альбер бросился Бошану на шею.

— Ах, благородный человек! — вскричал он.

— Возьмите, — сказал Бошан, протягивая Альберу бумаги.

Альбер схватил их судорожной рукою, разорвал в клочья и, дрожа от мысли, что хоть малейший обрывок ускользнёт и однажды всплывёт ему в укор, приблизился к восковой свечке, которую всегда держали зажжённой для сигар, и сжёг каждый клочок.

— Дорогой, бесценный друг, — шептал Альбер, продолжая жечь бумаги.

— Пусть всё это забудется, как тягостный сон, — сказал Бошан. — Пусть исчезнет, как последние искры с обугленной бумаги, и рассеется, как дым над этим безмолвным пеплом.

— Да, да, — сказал Альбер, — и пусть останется лишь вечная дружба, которую я обещаю моему избавителю, дружба, что перейдёт к детям наших детей и всегда будет напоминать мне, что я обязан вам жизнью и честью своего имени, — ибо, стань это известно, о Бошан, я убил бы себя; или... нет, моя бедная мать! Я не мог бы одним ударом убить и её, — я бежал бы из отечества.

— Дорогой Альбер, — сказал Бошан. Но эта внезапная и напускная радость вскоре покинула молодого человека, уступив место ещё большему горю.

— Ну, — сказал Бошан, — что ещё гнетёт вас, друг мой?

— У меня разбито сердце, — сказал Альбер. — Послушайте, Бошан! Не могу же я так, в одно мгновение, отречься от почтения, доверия и гордости, какие внушает сыну незапятнанное имя отца. О Бошан, Бошан, как мне теперь предстать перед ним? Отклоню ли я чело от его объятий или отниму руку от его руки? Я несчастнейший из людей. Ах, матушка, бедная моя матушка! — произнёс Альбер, сквозь слёзы глядя на портрет матери. — Если ты знаешь об этом, как ты, должно быть, страдаешь!

— Полно, — сказал Бошан, взяв обе его руки, — мужайтесь, друг мой.

— Но как эта первая заметка попала в вашу газету? Какой-то неведомый враг — незримый недруг — сделал это.

— Тем более должны вы укрепиться, Альбер. Пусть ни следа волнения не будет заметно на вашем лице, несите своё горе, как туча несёт в себе гибель и разрушение — роковую тайну, что открывается лишь тогда, когда разразится буря. Ступайте, друг мой, берегите силы для того часа, когда грянет гром.

— Так вы думаете, что ещё не всё кончено? — спросил Альбер, охваченный ужасом.

— Я ничего не думаю, друг мой; но всё возможно. Кстати...

— Что? — спросил Альбер, видя, что Бошан замялся.

— Собираетесь ли вы жениться на мадемуазель Данглар?

— К чему вы спрашиваете об этом сейчас?

— Потому что расторжение или заключение этой помолвки связано с той особой, о которой мы говорили.

— Как? — спросил Альбер, у которого вспыхнул лоб. — Вы полагаете, что господин Данглар...

— Я лишь спрашиваю, в каком состоянии ваша помолвка? Прошу вас, не вкладывайте в мои слова того смысла, какого я в них не вкладываю, и не придавайте им излишнего веса.

— Нет, — сказал Альбер, — помолвка расстроена.

— Хорошо, — сказал Бошан. Затем, видя, что молодой человек вот-вот вновь впадёт в уныние, прибавил: — Выйдемте, Альбер; прогулка по лесу в фаэтоне или верхом освежит вас; потом мы вернёмся к завтраку, и вы займётесь своими делами, а я — своими.

— Охотно, — сказал Альбер, — но пойдёмте пешком. Мне думается, небольшое усилие пойдёт мне на пользу.

Друзья вышли и направились к укреплениям. Дойдя до Мадлен, Бошан сказал:

— Раз уж мы вышли, зайдёмте к господину де Монте Кристо; он превосходно умеет вернуть человеку бодрость духа, ибо никогда не допытывается, а на мой взгляд, кто не задаёт вопросов, тот и есть лучший утешитель.

— С радостью, — сказал Альбер, — зайдёмте — я люблю его.