Chapter 82 of 117

Глава 82. Ограбление

На другой день после того, как состоялся описанный нами разговор, граф Монте-Кристо отправился в Отейль в сопровождении Али и нескольких слуг, прихватив с собою также несколько лошадей, чьи достоинства ему хотелось испытать. Поводом к этой поездке, о которой он ещё накануне и не помышлял и которая столь же не приходила в голову Андреа, послужил приезд Бертуччо из Нормандии с известиями о доме и о шлюпе. Дом был готов, а шлюп, прибывший неделею раньше, стоял на якоре в небольшой бухте с командою из шести человек, кои соблюли все положенные формальности и снова готовы были выйти в море.

Граф похвалил усердие Бертуччо и приказал ему готовиться к скорому отъезду, ибо пребывание его во Франции продлится не более месяца.

— Может статься, — сказал он, — мне придётся в одну ночь добраться из Парижа до Трепора; пусть на дороге будет наготове восемь свежих лошадей, которые позволят мне проехать пятьдесят лье за десять часов.

— Ваша светлость уже изволили высказать это желание, — отвечал Бертуччо, — и лошади готовы. Я купил их и сам расставил в самых удобных местах, то есть в деревнях, где обыкновенно никто не останавливается.

— Прекрасно, — сказал Монте-Кристо, — я останусь здесь на день-другой; распорядись сообразно с этим.

Когда Бертуччо выходил из комнаты, чтобы отдать надлежащие приказания, Батистен отворил дверь: он держал письмо на серебряном подносе.

— Что ты здесь делаешь? — спросил граф, видя его покрытым пылью. — Кажется, я за тобою не посылал?

Батистен, ничего не ответив, приблизился к графу и подал письмо.

— Важное и спешное, — промолвил он.

Граф вскрыл письмо и прочёл:

«Г-на де Монте-Кристо предупреждают, что нынешней ночью некий человек проникнет в его дом на Елисейских Полях с намерением похитить бумаги, кои, как полагают, хранятся в секретере в туалетной комнате. Всем известное мужество графа сделает излишним содействие полиции, чьё вмешательство могло бы серьёзно повредить тому, кто подаёт этот совет. Граф, устроив себе выход из спальни или укрывшись в туалетной, сможет сам защитить своё достояние. Множество слуг или явные меры предосторожности отпугнули бы злодея от его замысла, и г-н де Монте-Кристо упустил бы случай раскрыть врага, которого случай явил тому, кто ныне посылает графу это предостережение, — предостережение, которое он, быть может, не сможет послать в другой раз, если первая попытка не удастся и будет предпринята новая».

Первою мыслью графа было, что это уловка — грубый обман, имеющий целью отвлечь его внимание от меньшей опасности, дабы подвергнуть его большей. Он уже готов был отослать письмо комиссару полиции, невзирая на совет своего безымянного доброжелателя, а быть может, именно вследствие этого совета, как вдруг ему пришла мысль, что это, возможно, некий личный враг, которого он один способен узнать и над которым, если так, он один может извлечь какую-либо выгоду, как это сделал Фиеско над мавром, покушавшимся его убить. Нам ведомы могучий и дерзкий ум графа, отрицавший невозможность чего бы то ни было, и та неукротимая сила, что отличает великого человека.

Из прошлой своей жизни, из решимости не отступать ни перед чем граф вынес непостижимый вкус к тем поединкам, в кои он вступал, то против природы, сиречь против Бога, то против света, сиречь против дьявола.

— Им нужны не мои бумаги, — сказал Монте-Кристо, — им нужна моя жизнь; это не грабители, а убийцы. Я не позволю префекту полиции соваться в мои личные дела. Я, слава богу, достаточно богат, чтобы в этом случае обойтись без его власти.

Граф позвал обратно Батистена, который вышел из комнаты, доставив письмо.

— Возвращайся в Париж, — сказал он, — собери оставшихся там слуг. Я хочу, чтобы вся моя прислуга была в Отейле.

— Но неужели никого не останется в доме, ваше сиятельство? — спросил Батистен.

— Останется привратник.

— Ваше сиятельство помнит, что сторожка стоит поодаль от дома.

— И что же?

— Дом могут обчистить, а он не услышит ни малейшего шума.

— Кто же?

— Воры.

— Ты глупец, господин Батистен. Пусть воры обчистят дом — это досадит мне менее, нежели непослушание.

Батистен поклонился.

— Ты меня понял? — сказал граф. — Приведи сюда своих товарищей, всех до единого; но пусть всё останется как обыкновенно, только закрой ставни нижнего этажа.

— А в бельэтаже?

— Ты знаешь, что их никогда не закрывают. Ступай!

Граф объявил, что намерен обедать в одиночестве и что прислуживать ему будет один Али. Отобедав с обычным своим спокойствием и умеренностью, граф, сделав Али знак следовать за ним, вышел через боковую калитку и, дойдя до Булонского леса, повернул как бы без всякого умысла к Парижу и в сумерках очутился напротив своего дома на Елисейских Полях. Всё было погружено во мрак; лишь одинокий, слабый огонёк теплился в сторожке привратника, шагах в сорока от дома, как и говорил Батистен.

Монте-Кристо прислонился к дереву и тем проницательным взглядом, который так редко его обманывал, оглядел аллею из конца в конец, всмотрелся в прохожих и внимательно оглядел соседние улицы, дабы убедиться, что никто там не притаился. Так прошло десять минут, и он уверился, что за ним никто не следит. Он поспешил вместе с Али к боковой двери, торопливо вошёл и по чёрной лестнице, от которой у него был ключ, добрался до своей спальни, не отдёрнув и не потревожив ни единой занавеси, так что даже привратник ни на миг не заподозрил, что дом, который он полагал пустым, скрывает в себе главного своего обитателя.

Войдя в спальню, граф сделал Али знак остановиться; затем прошёл в туалетную и осмотрел её. Всё казалось как обыкновенно — драгоценный секретер на своём месте, а ключ в секретере. Он запер его на два оборота, взял ключ, вернулся к двери спальни, снял двойную скобу задвижки и вошёл. Тем временем Али раздобыл оружие, которое требовалось графу, а именно короткий карабин и пару двуствольных пистолетов, из которых можно было целить столь же метко, как из одноствольного. Вооружённый таким образом, граф держал в своих руках жизни пяти человек. Было около половины десятого.

Граф и Али наскоро съели по корке хлеба и выпили по стакану испанского вина; затем Монте-Кристо отодвинул одну из подвижных панелей, что позволило ему видеть соседнюю комнату. Под рукою у него были пистолеты и карабин, а Али, стоя подле него, держал один из тех небольших арабских топориков, чья форма не менялась со времён Крестовых походов. Через одно из окон спальни, приходившееся на одной линии с окном туалетной, граф мог видеть улицу.

Так прошло два часа. Было непроглядно темно; однако же Али, благодаря своей дикой натуре, и граф, благодаря, без сомнения, долгому своему заточению, различали во мраке малейшее колыхание деревьев. Огонёк в сторожке давно угас. Можно было ожидать, что нападение, ежели оно и впрямь замышлялось, произойдёт с лестницы нижнего этажа, а не через окно; по мнению Монте-Кристо, злодеи покушались на его жизнь, а не на его деньги. Нападут они на его спальню, а добраться до неё им придётся по чёрной лестнице или через окно туалетной.

Часы Дома инвалидов пробили без четверти двенадцать; западный ветер нёс на своих влажных порывах унылый отзвук трёх ударов.

Едва замер последний удар, графу почудился слабый шум в туалетной; за этим первым звуком, вернее, за этим первым скрежетом последовал второй, затем третий; при четвёртом граф уже знал, чего ожидать. Твёрдая и опытная рука вырезала алмазом четыре стороны оконного стекла. Граф почувствовал, как сердце его забилось чаще.

Как бы ни был человек закалён против опасности, как бы ни был он предупреждён о ней, он по трепету сердца и содроганию всего тела постигает громадную разницу между сном и явью, между замыслом и его свершением. Однако же Монте-Кристо лишь подал знак, чтобы предупредить Али, который, поняв, что опасность надвигается с другой стороны, придвинулся ближе к своему господину. Монте-Кристо не терпелось узнать силу и число своих врагов.

Окно, откуда исходил шум, приходилось напротив того отверстия, сквозь которое граф мог заглядывать в туалетную. Он устремил взгляд на это окно — во мраке он различил тень; затем одно из стёкол сделалось совсем непрозрачным, словно к нему снаружи приклеили лист бумаги, потом квадрат треснул, но не выпал. Сквозь отверстие просунулась рука, нащупывая шпингалет, затем вторая; окно повернулось на петлях, и человек влез внутрь. Он был один.

— Дерзкий негодяй, — прошептал граф.

В это мгновение Али слегка тронул его за плечо. Он обернулся; Али указывал на окно комнаты, в которой они находились, выходившее на улицу.

— Понимаю! — сказал он. — Их двое; один делает дело, а другой стоит на страже.

Он сделал Али знак не спускать глаз с человека на улице, а сам повернулся к тому, что был в туалетной.

Стекольщик влез внутрь и пробирался ощупью, выставив руки перед собою. Наконец он, казалось, освоился с обстановкой. В комнате было две двери; он запер обе на задвижки.

Когда он приблизился к двери спальни, Монте-Кристо решил, что тот хочет войти, и поднял один из пистолетов; но послышался лишь звук засовов, скользящих в медных кольцах. То была всего лишь предосторожность. Ночной гость, не ведая, что граф снял скобы, мог теперь чувствовать себя как дома и продолжать своё дело в полной уверенности. Один и вольный поступать, как ему вздумается, человек вынул тогда из кармана нечто, чего граф не мог разглядеть, поставил это на подставку, затем направился прямо к секретеру, пощупал замок и, вопреки своим ожиданиям, обнаружил, что ключа нет. Но стекольщик был человек предусмотрительный, готовый ко всякой неожиданности. Граф вскоре услышал бряцанье связки отмычек, какие приносит слесарь, когда его призывают взломать замок и какие воры прозвали соловьями, без сомнения, за напев их ночной песни, когда они скрежещут о засов.

— Ага, — прошептал Монте-Кристо с разочарованною усмешкой, — да он всего-навсего вор.

Но человек в темноте не мог отыскать нужного ключа. Он потянулся к тому предмету, что поставил на подставку, тронул пружину, и тотчас же бледный свет, ровно настолько яркий, чтобы предметы обозначились, лёг на его руки и лицо.

— Клянусь небом, — воскликнул Монте-Кристо, отшатнувшись, — да это же...

Али занёс топорик.

— Не двигайся, — прошептал Монте-Кристо, — и опусти топор; оружие нам не понадобится.

Затем он прибавил несколько слов вполголоса, ибо восклицание, вырвавшееся у графа от изумления, как ни было оно тихо, встревожило человека, застывшего в позе старого точильщика.

То был приказ, отданный графом, ибо Али тотчас же бесшумно удалился и вернулся, неся чёрное платье и треугольную шляпу. Тем временем Монте-Кристо быстро снял сюртук, жилет и рубашку, и по отблеску, проникавшему сквозь открытую панель, можно было различить, что на нём надета гибкая кольчуга из стальных колец, какую последним во Франции, где уже не страшатся кинжалов, носил король Людовик XVI, опасавшийся кинжала в грудь, а голову которому раскроили топором. Кольчуга вскоре скрылась под длинною сутаною, а волосы — под священническим париком; треугольная шляпа поверх всего этого окончательно превратила графа в аббата.

Человек, не слыша более ничего, выпрямился и, покуда Монте-Кристо довершал своё переоблачение, подступил прямо к секретеру, чей замок уже начинал поддаваться под его соловьём.

— Попробуй ещё, — прошептал граф, полагавшийся на потайную пружину, о которой взломщик, как бы ловок он ни был, и не подозревал, — попробуй ещё, тут тебе работы на несколько минут.

И он подошёл к окну. Человек, которого он видел сидящим на ограде, спустился и всё ещё расхаживал по улице; но, как ни странно, ему не было дела до тех, кто мог пройти по аллее Елисейских Полей или по предместью Сент-Оноре; всё его внимание было поглощено тем, что творилось у графа, и единственною его целью, казалось, было различить каждое движение в туалетной.

Монте-Кристо вдруг ударил себя пальцем по лбу, и улыбка скользнула по его губам; затем, приблизившись к Али, он прошептал:

— Оставайся здесь, укройся в темноте, и какой бы шум ты ни услышал, что бы ни случилось, входи или показывайся только тогда, если я тебя позову.

Али поклонился в знак беспрекословного повиновения. Тогда Монте-Кристо достал из чулана зажжённую свечу и, когда вор был поглощён своим замком, тихо отворил дверь, позаботившись, чтобы свет падал прямо ему на лицо. Дверь отворилась так тихо, что вор не расслышал ни звука; но, к изумлению его, комната внезапно озарилась. Он обернулся.

— А, добрый вечер, любезный господин Кадрусс, — сказал Монте-Кристо, — что вы делаете здесь в столь поздний час?

— Аббат Бузони! — воскликнул Кадрусс и, не понимая, как это странное видение могло войти, когда он запер двери на задвижки, выронил связку ключей и застыл, недвижимый и оцепенелый. Граф стал между Кадруссом и окном, отрезав тем самым вору единственную возможность к бегству.

— Аббат Бузони! — повторил Кадрусс, вперив в графа помутившийся взор.

— Да, вне всякого сомнения, сам аббат Бузони, — отвечал Монте-Кристо. — И я очень рад, что вы меня узнали, любезный господин Кадрусс; это доказывает, что у вас хорошая память, ибо минуло уже лет десять с той поры, как мы виделись в последний раз.

Это спокойствие Бузони, соединённое с насмешкой и дерзостью, окончательно потрясло Кадрусса.

— Аббат, аббат! — пробормотал он, сжимая кулаки и стуча зубами.

— Так вы, стало быть, вздумали обокрасть графа Монте-Кристо? — продолжал мнимый аббат.

— Ваше преподобие, — бормотал Кадрусс, пытаясь пробраться к окну, которое граф безжалостно заслонял собою, — ваше преподобие, я не знаю... поверьте мне... клянусь вам...

— Выставленное стекло, — продолжал граф, — потайной фонарь, связка отмычек, наполовину взломанный секретер — всё это достаточно красноречиво...

Кадрусс задыхался; он озирался, ища какой-нибудь угол, где укрыться, какой-нибудь путь к бегству.

— Ну-ну, — продолжал граф, — я вижу, вы всё тот же — убийца.

— Ваше преподобие, раз вы знаете всё, вы знаете, что это был не я, а Карконта; так было доказано на суде, потому меня и приговорили всего лишь к галерам.

— Так, значит, ваш срок истёк, коль скоро я нахожу вас на верном пути туда возвратиться?

— Нет, ваше преподобие; меня освободили.

— Тот, кто это сделал, оказал обществу большую услугу.

— Ах, — сказал Кадрусс, — я ведь обещал...

— И вы нарушаете своё обещание! — перебил Монте-Кристо.

— Увы, да! — произнёс Кадрусс с великим смущением.

— Скверный рецидив, который приведёт вас, если я не ошибаюсь, на Гревскую площадь. Тем хуже, тем хуже — diavolo! как говорят у меня на родине.

— Ваше преподобие, меня толкает...

— Всякий преступник говорит то же самое.

— Нужда...

— Полноте! — сказал Бузони с презрением. — Нужда может заставить человека просить милостыню, украсть хлеб у дверей булочной, но не взламывать секретер в доме, который считается обитаемым. И когда ювелир Жаннес только что отсчитал вам сорок пять тысяч франков за тот алмаз, что я вам подарил, а вы убили его, чтобы завладеть и алмазом, и деньгами разом, — это тоже была нужда?

— Простите, ваше преподобие, — сказал Кадрусс, — вы однажды спасли мне жизнь, спасите меня ещё раз!

— Плохое это поощрение.

— Вы одни, ваше преподобие, или там у вас солдаты, готовые схватить меня?

— Я один, — сказал аббат, — и я вновь сжалюсь над вами и позволю вам бежать, рискуя новыми бедами, к которым может привести моя слабость, если вы скажете мне правду.

— Ах, ваше преподобие! — вскричал Кадрусс, стискивая руки и придвигаясь ближе к Монте-Кристо. — Поистине я могу назвать вас своим избавителем!

— Вы хотите сказать, что вас выпустили из заточения?

— Да, это правда, ваше преподобие.

— Кто был вашим освободителем?

— Один англичанин.

— Как его звали?

— Лорд Уилмор.

— Я его знаю; я узнаю, если вы лжёте.

— Ах, ваше преподобие, я говорю вам чистую правду.

— Этот англичанин покровительствовал вам?

— Нет, не мне, а одному молодому корсиканцу, моему товарищу.

— Как звали этого молодого корсиканца?

— Бенедетто.

— Это его имя, данное при крещении?

— Другого у него не было; он был подкидыш.

— Так этот молодой человек бежал вместе с вами?

— Да.

— Каким образом?

— Мы работали в Сен-Мандрие, близ Тулона. Вы знаете Сен-Мандрие?

— Знаю.

— В час отдыха, между полуднем и часом...

— Каторжники, что подрёмывают после обеда! Право же, стоит пожалеть этих бедняг! — сказал аббат.

— Что ж, — сказал Кадрусс, — не может человек работать без роздыху, он ведь не собака.

— Тем лучше для собак, — сказал Монте-Кристо.

— Так вот, пока остальные спали, мы отошли немного в сторону, перепилили цепи напильником, что дал нам англичанин, и уплыли.

— А что сталось с этим Бенедетто?

— Не знаю.

— Вам следовало бы знать.

— Нет, право же; мы расстались в Йере. — И, чтобы придать больше весу своим уверениям, Кадрусс сделал ещё шаг к аббату, который оставался недвижим на своём месте, всё такой же спокойный, продолжая допрос.

— Вы лжёте, — сказал аббат Бузони с оттенком неотразимой властности.

— Ваше преподобие!

— Вы лжёте! Этот человек по-прежнему ваш друг, и, быть может, вы пользуетесь им как сообщником.

— О ваше преподобие!

— С тех пор как вы покинули Тулон, на что вы жили? Отвечайте мне!

— На то, что удавалось раздобыть.

— Вы лжёте, — повторил аббат в третий раз, ещё более повелительным тоном. Кадрусс в ужасе взглянул на графа. — Вы жили на деньги, которые он вам давал.

— Правда, — сказал Кадрусс, — Бенедетто стал сыном знатного вельможи.

— Как он может быть сыном знатного вельможи?

— Незаконным сыном.

— А как зовут этого вельможу?

— Граф Монте-Кристо, тот самый, в чьём доме мы сейчас находимся.

— Бенедетто — сын графа? — переспросил Монте-Кристо, изумлённый в свою очередь.

— Да уж наверное так, раз граф подыскал ему подставного отца, раз граф даёт ему четыре тысячи франков в месяц и оставляет ему по завещанию пятьсот тысяч франков.

— А, вот как, — сказал мнимый аббат, начиная понимать. — А какое имя носит покамест этот молодой человек?

— Андреа Кавальканти.

— Так это тот самый молодой человек, которого мой друг граф Монте-Кристо принял в своём доме и который собирается жениться на мадемуазель Данглар?

— Именно так.

— И вы это допускаете, негодяй! Вы, кому известны его жизнь и его преступление?

— Зачем мне становиться поперёк дороги товарищу? — сказал Кадрусс.

— Вы правы; не вам надлежит уведомить господина Данглара, а мне.

— Не делайте этого, ваше преподобие.

— Почему?

— Потому что вы нас погубите.

— И вы полагаете, что ради спасения таких злодеев, как вы, я сделаюсь пособником вашего заговора, соучастником ваших преступлений?

— Ваше преподобие, — сказал Кадрусс, придвигаясь ещё ближе.

— Я всё открою.

— Кому?

— Господину Данглару.

— Клянусь небом! — вскричал Кадрусс, выхватывая из-под жилета раскрытый нож и ударяя графа в грудь. — Ничего вы не откроете, ваше преподобие!

К величайшему изумлению Кадрусса, нож, вместо того чтобы вонзиться графу в грудь, отскочил, затупившись. В тот же миг граф левой рукой перехватил запястье убийцы и стиснул его с такой силой, что нож выпал из онемевших пальцев, и Кадрусс вскрикнул от боли. Но граф, не обращая внимания на его крик, продолжал выкручивать запястье разбойника, пока тот, с вывихнутой рукою, не упал сперва на колени, а затем ничком на пол.

Граф придавил ему голову ногою и сказал:

— Не знаю, что удерживает меня раздробить тебе череп, мерзавец.

— Ах, пощадите, пощадите! — вопил Кадрусс.

Граф убрал ногу.

— Встань! — сказал он. Кадрусс поднялся.

— Ну и запястье у вас, ваше преподобие! — сказал Кадрусс, потирая руку, всю измятую этими живыми тисками. — Ну и запястье!

— Молчи! Бог даёт мне силу одолеть такого хищного зверя, как ты; во имя этого Бога я действую, — помни об этом, негодяй, — и пощадить тебя в эту минуту всё ещё значит служить Ему.

— О! — простонал Кадрусс, корчась от боли.

— Возьми это перо и бумагу и пиши, что я тебе продиктую.

— Я не умею писать, ваше преподобие.

— Ты лжёшь! Бери перо и пиши!

Кадрусс, покорённый превосходящей силой аббата, сел и написал:

«Милостивый государь, человек, которого вы принимаете у себя в доме и за которого намереваетесь выдать вашу дочь, — беглый каторжник, бежавший вместе со мною из тулонской тюрьмы. Он был под номером пятьдесят девять, а я под номером пятьдесят восемь. Его звали Бенедетто, но подлинного своего имени он не знает, так как никогда не знал своих родителей».

— Подпиши! — продолжал граф.

— Но неужели вы хотите меня погубить?

— Если бы я искал твоей гибели, глупец, я бы отволок тебя к первому же караулу; к тому же, когда эта записка будет доставлена, тебе, по всей вероятности, уже нечего будет опасаться. Итак, подписывай!

Кадрусс подписал.

— Адрес: «Господину барону Данглару, банкиру, улица Шоссе д'Антен».

Кадрусс написал адрес. Аббат взял записку.

— А теперь, — сказал он, — довольно, убирайся!

— Куда?

— Тем же путём, каким пришёл.

— Вы хотите, чтобы я вылез в это окно?

— Ты ведь недурно влез в него.

— О, у вас на меня какой-то умысел, ваше преподобие.

— Дурак! Какой у меня может быть умысел?

— Отчего же тогда не выпустить меня через дверь?

— К чему будить привратника?

— Ах, ваше преподобие, скажите, вы хотите моей смерти?

— Я хочу того, чего хочет Бог.

— Но поклянитесь, что не ударите меня, когда я стану спускаться.

— Трусливый глупец!

— Что вы намерены со мной сделать?

— Я спрашиваю тебя: что я могу сделать? Я пытался сделать тебя счастливым, а ты вышел в убийцы.

— О сударь, — сказал Кадрусс, — сделайте ещё одну попытку, испытайте меня ещё раз!

— Хорошо, — сказал граф. — Слушай — ты знаешь, можно ли на меня положиться.

— Да, — сказал Кадрусс.

— Если ты благополучно доберёшься домой...

— Чего мне бояться, кроме вас?

— Если ты благополучно доберёшься домой, покинь Париж, покинь Францию, и, где бы ты ни был, покуда ты будешь вести себя честно, я буду высылать тебе небольшой пенсион; ибо, если ты благополучно вернёшься домой, тогда...

— Тогда? — спросил Кадрусс, содрогаясь.

— Тогда я поверю, что Бог простил тебя, и я тоже тебя прощу.

— Как верно то, что я христианин, — пролепетал Кадрусс, — вы уморите меня со страху!

— А теперь ступай, — сказал граф, указывая на окно.

Кадрусс, всё ещё мало полагаясь на это обещание, перекинул ноги через окно и встал на лестницу.

— Теперь спускайся, — сказал аббат, скрестив руки. Поняв, что более ему нечего опасаться, Кадрусс начал спускаться. Тогда граф поднёс свечу к окну, чтобы с Елисейских Полей было видно, как один человек вылезает из окна, а другой держит ему свет.

— Что вы делаете, ваше преподобие? А ну как пройдёт дозорный? — И он задул свечу. Затем он спустился, но лишь когда нога его коснулась земли, он уверился, что он в безопасности.

Монте-Кристо вернулся в спальню и, окинув быстрым взглядом сад и улицу, увидел сперва Кадрусса, который, дойдя до конца сада, приставил свою лестницу к стене не там, где перелезал, входя. Потом граф, взглянув на улицу, увидел, как человек, который, казалось, поджидал, побежал в том же направлении и стал у угла стены, там, где Кадрусс должен был перелезть. Кадрусс медленно взобрался на лестницу и заглянул поверх карниза, чтобы проверить, тихо ли на улице. Никого не было ни видно, ни слышно. Часы Дома инвалидов пробили час. Тогда Кадрусс уселся верхом на карниз и, подтянув свою лестницу, перекинул её через стену; затем он стал спускаться, вернее, скользить вниз по двум опорным столбам, что проделал с ловкостью, доказывавшей, до чего он привычен к подобным упражнениям. Но, раз начав, он уже не мог остановиться. Напрасно он увидел, как какой-то человек метнулся из тени, когда он был на полпути; напрасно он увидел поднятую руку, едва коснулся земли.

Прежде чем он успел защититься, эта рука ударила его в спину с такою силой, что он выпустил лестницу, вскричав: «На помощь!» Второй удар почти тотчас же поразил его в бок, и он упал, крича: «Помогите, убивают!» Затем, когда он покатился по земле, противник схватил его за волосы и нанёс третий удар в грудь.

На этот раз Кадрусс попытался закричать снова, но смог издать лишь стон и содрогнулся, когда кровь хлынула из трёх его ран. Убийца, видя, что тот больше не кричит, приподнял его голову за волосы; глаза его были закрыты, рот перекошен. Убийца, сочтя его мёртвым, выпустил голову и скрылся.

Тогда Кадрусс, почувствовав, что тот уходит, приподнялся на локте и умирающим голосом с великим усилием прокричал:

— Убивают! Я умираю! На помощь, ваше преподобие, на помощь!

Этот скорбный призыв пронзил тьму. Отворилась дверь потайной лестницы, затем боковая калитка сада, и Али со своим господином со свечами были уже на месте.