Chapter 78 of 117

Глава 78. Вести из Янины

Если бы Валентина могла видеть неверную походку и взволнованное лицо Франца, когда он выходил из комнаты господина Нуартье, то даже она невольно прониклась бы к нему жалостью. Вильфор успел лишь пробормотать несколько бессвязных фраз, после чего удалился в свой кабинет, где часа через два получил следующее письмо:

«После всего, что было раскрыто нынче утром, господин Нуартье де Вильфор не может не сознавать полную невозможность какого бы то ни было союза между его семейством и семейством господина Франца д'Эпине. Господин д'Эпине не может не выразить своего изумления и негодования по поводу того, что господин де Вильфор, будучи, по всей видимости, осведомлён обо всех изложенных нынче утром обстоятельствах, не предупредил его об этом заранее».

Никто, кто увидел бы королевского прокурора в эту минуту, до такой степени выбитого из колеи недавним неблагоприятным стечением обстоятельств, ни на мгновение не заподозрил бы, что он предвидел это оскорбление; хотя ему, конечно, и в голову не приходило, что отец его дойдёт в своей откровенности, а вернее, в грубости, до того, чтобы поведать подобную историю. И, отдавая должное Вильфору, следует понимать, что господин Нуартье, никогда не дороживший мнением сына ни в каком деле, всегда умалчивал перед Вильфором об этом происшествии, так что тот всю жизнь пребывал в уверенности, будто генерал де Кенель, или барон д'Эпине, — как называли его попеременно, смотря по тому, желал ли говоривший обозначить его родовым именем или пожалованным титулом, — пал жертвой убийства, а вовсе не был честно убит на дуэли. Это резкое письмо, исходившее от человека, обыкновенно столь учтивого и почтительного, нанесло смертельный удар гордости Вильфора.

Едва он успел прочесть письмо, как вошла его жена. Внезапный уход Франца, после того как его призвал к себе господин Нуартье, до того всех поразил, что положение госпожи де Вильфор, оставшейся наедине с нотариусом и свидетелями, с каждой минутой становилось всё более неловким. Решив не выносить его долее, она поднялась и вышла из комнаты, сказав, что пойдёт разузнать о причине столь внезапного исчезновения.

Господин де Вильфор сообщил ей об этом весьма кратко и сдержанно; он сказал ей лишь, что между господином Нуартье, господином д'Эпине и им самим произошло объяснение и что брак Валентины и Франца вследствие этого расстроен. Известие это было неловким и неприятным, чтобы передавать его ожидавшим. А потому она ограничилась тем, что сказала, будто господин Нуартье в самом начале беседы был поражён чем-то вроде апоплексического удара и что дело неизбежно откладывается ещё на несколько дней. Эта новость, при всей своей лживости столь странно последовавшая за двумя подобными же несчастьями, случившимися так недавно, очевидно, поразила слушателей, и они удалились, не сказав ни слова.

Тем временем Валентина, разом испуганная и счастливая, обняв и поблагодарив немощного старика за то, что он одним ударом разбил цепь, которую она привыкла считать нерасторжимой, попросила позволения удалиться в свою комнату, чтобы прийти в себя. Нуартье взглядом дал ей просимое разрешение. Но, получив свободу, Валентина, вместо того чтобы идти к себе, вошла в галерею и, отворив небольшую дверь в её конце, тотчас очутилась в саду.

Среди всех странных событий, теснивших одно другое, Валентиной овладело неизъяснимое чувство тревоги. Она поминутно ждала, что вот-вот увидит Морреля, бледного и трепещущего, явившегося воспретить подписание брачного договора, подобно эдгарскому властелину Рэвенсвуду в «Ламмермурской невесте».

И как раз пора ей было показаться у калитки, ибо Максимилиан давно уже поджидал её прихода. Он наполовину угадал, что происходит, когда увидел, как Франц выходит с кладбища вместе с господином де Вильфором. Он последовал за господином д'Эпине, видел, как тот вошёл в дом, затем вышел, а потом вернулся с Альбером и Шато-Рено. У него не оставалось более сомнений относительно существа этой беседы; а потому он поспешно направился к калитке в клеверном поле, готовясь услышать итог переговоров и совершенно уверенный, что Валентина поспешит к нему в первую же минуту, как только окажется на свободе. Он не ошибся; вглядываясь сквозь щели дощатой перегородки, он вскоре разглядел девушку, которая, отбросив все свои обычные предосторожности, шла прямо к ограде. Первый же взгляд, брошенный на неё Максимилианом, совершенно его успокоил, а первые же произнесённые ею слова заставили его сердце подпрыгнуть от восторга.

— Мы спасены! — сказала Валентина.

— Спасены? — повторил Моррель, не в силах постичь такого безмерного счастья. — Кем же?

— Моим дедушкой. О Моррель, прошу вас, любите его за всю его доброту к нам!

Моррель поклялся любить его всею душою; и в эту минуту он мог смело дать такое обещание, ибо чувствовал, что мало любить старика просто как друга или даже как отца, — он боготворил его, как божество.

— Но скажите же мне, Валентина, как всё это устроилось? Каким чудесным способом добился он этого благословенного исхода?

Валентина уже готова была рассказать всё, что произошло, но вдруг вспомнила, что при этом ей пришлось бы раскрыть страшную тайну, касавшуюся не только её деда, но и других людей, и сказала:

— Когда-нибудь потом я расскажу вам об этом всё.

— Но когда же?

— Когда стану вашей женою.

Разговор перешёл теперь на предмет столь приятный для Морреля, что он готов был согласиться на всё, что бы Валентине ни угодно было предложить, и вдобавок он чувствовал, что новости, подобной только что услышанной, должно с лихвою хватить, чтобы удовольствоваться на один день. Однако он не пожелал уйти, не взяв обещания увидеться с Валентиной снова на следующий вечер. Валентина обещала всё, чего требовал от неё Моррель, и, конечно, ей куда легче было теперь поверить, что она выйдет за Максимилиана, чем час назад — уверить себя, что она не выйдет за Франца.

Пока длилась только что описанная нами беседа, госпожа де Вильфор отправилась навестить господина Нуартье. Старик посмотрел на неё с тем суровым и неприязненным выражением, с каким обыкновенно принимал её.

— Сударь, — сказала она, — излишне говорить вам, что брак Валентины расстроен, ибо именно здесь дело это и завершилось.

Лицо Нуартье осталось неподвижным.

— Но одно я могу вам сообщить, о чём, полагаю, вы не осведомлены: я всегда была противницей этого брака, и договор был заключён совершенно без моего согласия и одобрения.

Нуартье смотрел на невестку взглядом человека, желающего объяснения.

— Теперь, когда этот брак, который, я знаю, был вам столь ненавистен, расстроен, я прихожу к вам с поручением, за какое ни господин де Вильфор, ни Валентина взяться не могли бы, не роняя себя.

Глаза Нуартье вопрошали о существе её миссии.

— Я пришла умолять вас, сударь, — продолжала госпожа де Вильфор, — как единственная, кто вправе это сделать, поскольку я единственная, кому дело это не принесёт никакой личной выгоды, — я пришла умолять вас вернуть внучке не любовь вашу, ибо ею она всегда обладала, но вернуть ей ваше состояние.

В глазах Нуартье мелькнуло недоверие; он явно старался разгадать побуждение этого шага и не мог в том преуспеть.

— Смею ли я надеяться, сударь, — сказала госпожа де Вильфор, — что намерения ваши совпадают с моею просьбой?

Нуартье подал знак, что совпадают.

— В таком случае, сударь, — подхватила госпожа де Вильфор, — я оставляю вас, преисполненная благодарности и счастья от вашего столь скорого согласия исполнить мои желания.

Затем она поклонилась господину Нуартье и удалилась.

На следующий день господин Нуартье послал за нотариусом; первое завещание было разорвано и составлено второе, в котором он оставлял всё своё состояние Валентине с условием, что она никогда с ним не разлучится. И тогда повсюду стали поговаривать, что мадемуазель де Вильфор, наследница маркиза и маркизы де Сен-Меран, вновь снискала благосклонность своего деда и что в конце концов она будет владеть доходом в триста тысяч ливров.

Пока в доме господина де Вильфора шли все хлопоты, связанные с расторжением брачного договора, Монте Кристо нанёс визит графу де Морсеру, который, дабы не терять времени, отвечая на желания господина Данглара, и вместе с тем воздать должное уважение своему положению в обществе, облачился в мундир генерал-лейтенанта, который украсил всеми своими орденами, и, разодетый таким образом, велел заложить своих лучших лошадей и покатил на улицу Шоссе-д'Антен.

Данглар подводил свои месячные счета, и, пожалуй, это была не самая благоприятная минута, чтобы застать его в наилучшем расположении духа. При первом же взгляде на старого друга Данглар принял величавый вид и поудобнее уселся в кресло.

Морсер, обыкновенно столь чопорный и церемонный, приветствовал банкира приветливо и с улыбкой и, будучи уверен, что предложение, с которым он намеревался обратиться, будет благосклонно принято, не счёл нужным прибегать к каким-либо уловкам, чтобы достичь своей цели, а сразу приступил к делу.

— Ну вот, барон, — сказал он, — наконец-то я к вам явился; немало времени прошло с тех пор, как мы задумали наши планы, а они всё ещё не приведены в исполнение.

Морсер остановился на этих словах, спокойно выжидая, пока рассеется туча, набежавшая на чело Данглара и которую он приписывал своему молчанию; но, напротив, к великому его удивлению, туча эта становилась всё мрачнее.

— Что вы имеете в виду, сударь? — сказал Данглар, словно тщетно пытаясь угадать возможный смысл слов генерала.

— А, — сказал Морсер, — я вижу, вы приверженец форм, любезный мой, и хотите напомнить мне, что не следует пренебрегать церемониальными обрядами. Ma foi, прошу у вас прощения, но, поскольку у меня всего один сын и я впервые задумался о том, чтобы его женить, я, знаете ли, всё ещё прохожу науку; ну что ж, я исправлюсь.

И Морсер, с натянутой улыбкой поднявшись и отвесив господину Данглару низкий поклон, произнёс:

— Барон, я имею честь просить у вас руки мадемуазель Эжени Данглар для моего сына, виконта Альбера де Морсера.

Но Данглар, вместо того чтобы принять это обращение с той благосклонностью, какой ожидал Морсер, нахмурил брови и, не пригласив всё ещё стоявшего графа сесть, сказал:

— Сударь, прежде чем дать вам ответ, мне надобно поразмыслить.

— Поразмыслить? — сказал Морсер, изумляясь всё более и более. — Разве вам не довольно было времени на размышления за те восемь лет, что прошли с тех пор, как этот брак впервые обсуждался между нами?

— Граф, — сказал банкир, — в свете постоянно случаются события, побуждающие нас отказаться от самых устоявшихся наших мнений или, во всяком случае, вынуждающие пересмотреть их сообразно перемене обстоятельств, которые могли выставить дело в совершенно ином свете, нежели тот, в каком мы поначалу его видели.

— Я вас не понимаю, барон, — сказал Морсер.

— Я хочу сказать вот что, сударь: за последние две недели произошли непредвиденные обстоятельства…

— Позвольте, — сказал Морсер, — уж не пьесу ли мы разыгрываем?

— Пьесу?

— Да, ибо это на неё похоже; прошу вас, перейдём же ближе к делу и постараемся понять друг друга как следует.

— Того же самого желаю и я.

— Вы ведь виделись с господином де Монте Кристо, не так ли?

— Я вижусь с ним весьма часто, — сказал Данглар, приосанившись. — Он мой близкий друг.

— Так вот, в одной из недавних бесед с ним вы сказали, что я, по-видимому, забывчив и нерешителен относительно этого брака, не правда ли?

— Да, я это говорил.

— Что ж, вот я перед вами и разом доказываю, что я поистине не таков ни в том, ни в другом, умоляя вас сдержать данное на сей счёт слово.

Данглар не отвечал.

— Неужели вы так скоро переменили своё намерение, — прибавил Морсер, — или вы лишь затем вынудили меня обратиться с этой просьбой, чтобы иметь удовольствие видеть меня униженным?

Данглар, понимая, что, продолжай он разговор в том тоне, в каком его начал, всё дело может обернуться к его же невыгоде, обернулся к Морсеру и сказал:

— Граф, вас, без сомнения, должна удивить моя сдержанность, и, уверяю вас, мне немалого стоит поступать с вами подобным образом; но поверьте мне, когда я говорю, что настоятельная необходимость возложила на меня эту тягостную обязанность.

— Всё это одни пустые слова, любезный мой, — сказал Морсер. — Они могли бы удовлетворить нового знакомого, но граф де Морсер не числится в их разряде; и когда человек, подобный ему, приходит к другому, напоминает ему о данном слове, а тот не исполняет обещанного, он вправе по меньшей мере потребовать от него уважительной причины.

Данглар был трус, но не желал таковым казаться; его задел тон, который только что принял Морсер.

— У меня есть уважительная причина для моего поведения, — отвечал банкир.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что причина у меня есть, но объяснить её затруднительно.

— Вы, во всяком случае, должны понимать, что я не могу постичь побуждений, покуда мне их не объяснят; но одно, по крайней мере, ясно: вы отказываетесь породниться с моим семейством.

— Нет, сударь, — сказал Данглар, — я лишь откладываю своё решение, вот и всё.

— И вы в самом деле льстите себя надеждой, что я склонюсь перед всеми вашими прихотями и стану смиренно и терпеливо ждать той поры, когда вновь буду допущен в вашу милость?

— Что ж, граф, если вы не желаете ждать, то нам придётся смотреть на эти замыслы так, будто их никогда и не было.

Граф закусил губу так, что чуть не выступила кровь, — лишь бы сдержать вспышку гнева, которую его гордый и вспыльчивый нрав едва позволял ему обуздать; однако, понимая, что при нынешнем положении дел насмешка окажется решительно не на его стороне, он отвернулся от двери, к которой уже направлялся, и снова стал лицом к банкиру. Чело его омрачилось, и на нём проступило явное беспокойство и тревога вместо того выражения оскорблённой гордости, что царило на нём ещё минуту назад.

— Милейший Данглар, — сказал Морсер, — мы знакомы уже многие годы, а потому должны бы снисходить к недостаткам друг друга. Вы обязаны дать мне объяснение, и было бы только справедливо, если бы я узнал, какое обстоятельство лишило моего сына вашего благоволения.

— Тут нет никакой личной неприязни к виконту, вот всё, что я могу сказать, сударь, — ответил Данглар, снова принимая наглый тон, едва заметив, что Морсер немного смягчился и успокоился.

— К кому же в таком случае вы питаете эту личную неприязнь? — спросил Морсер, бледнея от гнева. Выражение графского лица не ускользнуло от банкира; он устремил на него взгляд более уверенный, чем прежде, и сказал:

— Быть может, для вас же будет лучше, если я не стану вдаваться в подробности.

Дрожь подавляемой ярости пробежала по всему телу графа, и, сделав над собою неимоверное усилие, он произнёс:

— Я вправе настаивать на объяснении. Не госпожа ли де Морсер вам не угодила? Или моё состояние вы находите недостаточным? Или причина в том, что мои убеждения расходятся с вашими?

— Ничего подобного, сударь, — ответил Данглар. — Если бы дело было в этом, то виноват был бы один я, ибо всё это мне было известно ещё тогда, когда я давал согласие. Нет, не старайтесь долее доискиваться причины. Мне, право, совестно, что я стал поводом для столь сурового самоиспытания; оставим этот предмет и изберём средний путь — отсрочку, которая не означает ни разрыва, ни обязательства. Ma foi, спешить некуда. Дочери моей всего семнадцать, а вашему сыну двадцать один. Пока мы будем ждать, время не остановится, события будут сменять друг друга; то, что вечером кажется тёмным и неясным, при свете утра предстаёт слишком уж отчётливо, и порой одно вымолвленное слово или один прошедший день разоблачают самую жестокую клевету.

— Клевету, вы сказали, сударь? — вскричал Морсер, багровея от ярости. — Кто-то смеет клеветать на меня?

— Сударь, я ведь сказал вам, что почитаю за лучшее избегать всяких объяснений.

— Стало быть, сударь, мне надлежит покорно снести ваш отказ?

— Да, сударь, хотя, уверяю вас, отказ этот столь же тягостен мне, сколь и вам, ибо я рассчитывал на честь союза с вами, а расторжение брачного договора всегда наносит больший урон даме, нежели мужчине.

— Довольно, сударь, — сказал Морсер, — не будем более говорить об этом.

И, гневно скомкав перчатки, он вышел из комнаты. Данглар отметил, что за весь разговор Морсер ни разу не осмелился спросить, не из-за него ли самого Данглар взял назад своё слово.

В тот вечер банкир имел долгую беседу с несколькими друзьями; а господин Кавальканти, оставшийся в гостиной с дамами, покинул дом банкира последним.

Наутро, едва проснувшись, Данглар потребовал газеты; их ему принесли; он отложил в сторону три или четыре и наконец остановился на «l’Impartial», газете, главным редактором которой был Бошан. Он поспешно сорвал бандероль, с нервной торопливостью развернул листок, презрительно пробежал парижскую хронику и, добравшись до отдела разных известий, с недоброй усмешкой остановился на заметке, озаглавленной:

Нам сообщают из Янины.

— Превосходно, — заметил Данглар, прочтя заметку. — Вот статейка о полковнике Фернане, которая, если я не ошибаюсь, сделает совершенно излишним то объяснение, коего требовал от меня граф де Морсер.

В ту же минуту, то есть в девять часов утра, можно было увидеть Альбера де Морсера, одетого в чёрный сюртук, застёгнутый до самого подбородка, который быстрым и взволнованным шагом направлялся к дому Монте Кристо на Елисейских Полях. Когда он явился к воротам, привратник сообщил ему, что граф с полчаса как выехал из дому.

— Он взял с собою Батистена?

— Нет, ваша светлость.

— Так позовите его; я хочу с ним поговорить.

Привратник пошёл за камердинером и через мгновение вернулся вместе с ним.

— Друг мой, — сказал Альбер, — прошу простить мою назойливость, но мне хотелось услышать из ваших собственных уст, точно ли ваш господин отлучился.

— Он действительно отлучился, сударь, — ответил Батистен.

— Отлучился даже для меня?

— Я знаю, как всегда рад мой господин видеть виконта, — сказал Батистен, — и потому мне бы и в голову не пришло распространять на него какое-либо общее распоряжение.

— Вы правы; а теперь мне нужно повидать его по делу величайшей важности. Как вы думаете, скоро ли он вернётся?

— Полагаю, что скоро, ибо он велел подать завтрак к десяти часам.

— Что ж, я пройдусь по Елисейским Полям, а к десяти вернусь сюда; а тем временем, если граф приедет, попросите его никуда не отлучаться, не повидавшись со мною.

— Можете на меня положиться, сударь, — сказал Батистен.

Альбер оставил у графских дверей коляску, в которой приехал, намереваясь пройтись пешком. Проходя мимо Аллеи Вдов, он заметил, как ему показалось, графских лошадей, стоявших у тира Госсе; он подошёл ближе и вскоре узнал кучера.

— Граф упражняется в тире? — спросил Морсер.

— Да, сударь, — ответил кучер. Пока он говорил, Альбер услышал звук двух или трёх пистолетных выстрелов. Он вошёл и по дороге встретил служителя.

— Прошу прощения, ваша светлость, — сказал малый, — но не соблаговолите ли обождать минутку?

— Отчего же, Филипп? — спросил Альбер, который, будучи здесь завсегдатаем, не понимал, откуда это препятствие к его входу.

— Оттого что человек, находящийся сейчас в тире, предпочитает быть один и никогда не упражняется в чьём-либо присутствии.

— Даже при вас, Филипп? Кто же тогда заряжает ему пистолеты?

— Его слуга.

— Нубиец?

— Негр.

— Значит, это он.

— Вы знаете этого господина?

— Да, я и пришёл за ним; он мой друг.

— О, тогда совсем другое дело. Сейчас же пойду и доложу ему о вашем приходе.

И Филипп, побуждаемый собственным любопытством, вошёл в тир; мгновение спустя на пороге появился Монте Кристо.

— Прошу у вас прощения, любезный граф, — сказал Альбер, — за то, что явился сюда вслед за вами, и должен прежде всего сказать, что вины ваших слуг тут нет; в этой нескромности повинен я один. Я заходил к вам, и мне сказали, что вас нет дома, но что вас ждут к десяти часам к завтраку. Я расхаживал, чтобы скоротать время до десяти, как вдруг заметил ваш экипаж и лошадей.

— Из того, что вы сейчас сказали, я смею надеяться, что вы намерены со мною позавтракать.

— Нет, благодарю, мне сейчас не до завтрака; быть может, мы сядем за трапезу позднее и в обществе куда менее приятном.

— О чём это вы, помилуйте?

— Мне сегодня предстоит драться.

— Из-за чего?

— Ради того, чтобы драться!

— Это-то я понимаю, но в чём ссора? Ведь дерутся по самым разным причинам, знаете ли.

— Я дерусь ради чести.

— А, это дело серьёзное.

— Настолько серьёзное, что я пришёл просить вас об услуге.

— О какой же?

— Быть моим секундантом.

— Дело нешуточное, и не станем обсуждать его здесь; не будем говорить ни о чём, пока не приедем домой. Али, принеси мне воды.

Граф засучил рукава и прошёл в небольшую переднюю, где посетители обыкновенно мыли руки после стрельбы.

— Войдите, ваша светлость, — сказал Филипп вполголоса, — и я покажу вам нечто презабавное.

Морсер вошёл и вместо обычной мишени увидел игральные карты, приколотые к стене. Издали Альберу почудилось, что это полная масть, ибо он насчитал их от туза до десятки.

— Ага, — сказал Альбер, — я вижу, вы приготовились к игре в карты.

— Нет, — сказал граф, — я составлял масть.

— Каким же образом? — спросил Альбер.

— То, что вы видите, на самом деле тузы и двойки, но мои выстрелы превратили их в тройки, пятёрки, семёрки, восьмёрки, девятки и десятки.

Альбер подошёл ближе. И в самом деле, пули пробили карты именно в тех местах, которые иначе занимали бы нарисованные значки, причём ряды и промежутки соблюдены были так же ровно, как если бы их разметили карандашом. Подходя к мишени, Морсер подобрал двух или трёх ласточек, имевших неосторожность залететь под выстрелы графа.

— Diable! — воскликнул Морсер.

— Что поделаешь, любезный виконт, — сказал Монте Кристо, вытирая руки полотенцем, поданным ему Али, — надо же мне как-то занимать часы досуга. Но идёмте, я жду вас.

Оба уселись в экипаж Монте Кристо, который через несколько минут благополучно доставил их к дому № 30. Монте Кристо провёл Альбера в свой кабинет и, указав ему на кресло, придвинул другое для себя.

— А теперь потолкуем обо всём спокойно, — сказал граф.

— Вы видите, я совершенно спокоен, — сказал Альбер.

— С кем же вы собираетесь драться?

— С Бошаном.

— С одним из ваших друзей!

— Разумеется; ведь дерутся всегда с друзьями.

— Полагаю, у вас есть повод к ссоре?

— Есть.

— Что он вам сделал?

— Вчера вечером в его газете появилось… впрочем, постойте, прочтите сами.

И Альбер протянул графу газету, и тот прочёл следующее:

«Наш корреспондент из Янины сообщает нам о факте, о котором доселе мы пребывали в неведении. Замок, служивший защитою города, был сдан туркам французским офицером по имени Фернан, которому великий визирь Али Тепелини оказывал величайшее доверие».

— Ну, — сказал Монте Кристо, — что же вы находите тут для себя оскорбительного?

— Что я нахожу?

— Да; какое вам дело до того, что крепость Янины сдал некий французский офицер?

— Есть дело моему отцу, графу де Морсеру, коего христианское имя — Фернан!

— Разве ваш отец служил под началом Али-паши?

— Да; то есть он сражался за независимость греков, отсюда и клевета.

— О, любезный виконт, будьте же благоразумны!

— Я и не желаю быть иным.

— Но скажите на милость, кому же во Франции знать, что офицер Фернан и граф де Морсер — одно и то же лицо? И кому теперь есть дело до Янины, взятой ещё в тысяча восемьсот двадцать втором или двадцать третьем году?

— В том-то и вся низость этой клеветы. Дали пройти всему этому времени, а потом вдруг ворошат давно забытые события, чтобы дать пищу пересудам и очернить блеск нашего высокого положения. Я наследую имя моего отца и не потерплю, чтобы тень бесчестья омрачила его. Я пойду к Бошану, в чьей газете напечатана эта заметка, и потребую, чтобы он отрёкся от своих утверждений при двух свидетелях.

— Бошан никогда не отречётся.

— Тогда нам придётся драться.

— Нет, не придётся, ибо он скажет вам — и будет совершенно прав, — что в греческой армии, быть может, было полсотни офицеров, носивших то же имя.

— И всё же мы будем драться. Я сотру это пятно с чести моего отца. Мой отец, столь доблестный воин, чей путь был так блистателен…

— Ну что ж, он прибавит: «Мы имеем основания полагать, что этот Фернан вовсе не есть сиятельный граф де Морсер, носящий то же христианское имя».

— Я твёрдо решил не удовольствоваться ничем, кроме полного отречения.

— И вы намерены заставить его сделать это в присутствии двух свидетелей, не так ли?

— Да.

— Вы поступаете дурно.

— Что, надо полагать, означает, что вы отказываете мне в услуге, о которой я просил?

— Вам известны мои взгляды на дуэли; я высказал вам своё мнение на этот счёт, если помните, ещё в Риме.

— И тем не менее, любезный граф, нынче утром я застал вас за занятием, мало согласным с теми правилами, которых вы будто бы держитесь.

— Оттого, любезный друг, что, как вы понимаете, никогда не следует быть чудаком. Коль скоро жребий бросил тебя в среду глупцов, приходится изучать глупость. Быть может, в один прекрасный день меня вызовет какой-нибудь ветреный сорванец, у которого не больше настоящего повода ссориться со мною, чем у вас с Бошаном; он придерётся ко мне из-за какого-нибудь вздора, приведёт своих свидетелей или оскорбит меня в каком-нибудь людном месте, и от меня будут ждать, чтобы я его за всё это убил.

— Стало быть, вы признаёте, что стали бы драться? Если так, отчего же вы противитесь тому, чтобы дрался я?

— Я не говорю, что вам не следует драться, я лишь говорю, что дуэль — дело серьёзное и что предпринимать её не должно без должного размышления.

— А он размышлял, прежде чем оскорбить моего отца?

— Если он сказал сгоряча и признаётся в этом, вам следует удовольствоваться.

— Ах, любезный граф, вы чересчур снисходительны.

— А вы чересчур взыскательны. Предположим, к примеру, — и не гневайтесь на то, что я скажу…

— Ну?

— Предположим, что утверждение это и в самом деле справедливо?

— Сын не должен сносить подобного пятна на чести своего отца.

— Ma foi! Мы живём в такие времена, когда многое приходится сносить.

— В том-то именно и порок нашего века.

— И вы беретесь его исправить?

— Да, в том, что касается меня лично.

— Ну, любезный друг, вы поистине взыскательны!

— Да, признаюсь в этом.

— И вы совершенно глухи к доброму совету?

— Нет, когда он исходит от друга.

— И вы удостаиваете меня этого звания?

— Разумеется.

— Что ж, тогда, прежде чем идти к Бошану со своими свидетелями, наведите справки об этом деле.

— У кого же?

— От Гайде.

— Помилуйте, к чему тут впутывать женщину? Что она может сделать?

— Она может, например, засвидетельствовать вам, что ваш отец не имел никакого касательства к разгрому и гибели визиря; или же, если ему и впрямь выпало несчастье…

— Я уже сказал вам, любезный граф, что не допускаю ни на минуту подобного предположения.

— Стало быть, вы отвергаете этот способ узнать правду?

— Отвергаю самым решительным образом.

— Тогда позвольте дать вам ещё один совет.

— Дайте, но пусть он будет последним.

— А может быть, вы и слушать его не пожелаете?

— Напротив, я прошу вас.

— Не берите с собой свидетелей, когда пойдёте к Бошану, — отправляйтесь к нему один.

— Это противоречило бы всем обычаям.

— Ваш случай не из обыкновенных.

— А отчего вы советуете мне идти одному?

— Оттого, что тогда дело останется между вами и Бошаном.

— Объяснитесь.

— Извольте. Если Бошан склонен взять свои слова обратно, вы должны по крайней мере дать ему возможность сделать это по доброй воле, — удовлетворение для вас будет ровно то же. Если же, напротив, он откажется, то посвятить в вашу тайну двух посторонних вы всегда успеете.

— Они будут не посторонние, а друзья.

— Ах, но нынешние друзья — завтрашние враги; вот хотя бы Бошан.

— Итак, вы советуете…

— Я советую вам быть благоразумным.

— Стало быть, вы советуете мне отправиться к Бошану одному?

— Да, и вот почему. Когда хочешь добиться какой-нибудь уступки от человеческого самолюбия, надобно избегать даже видимости желания его уязвить.

— Пожалуй, вы правы.

— Очень рад этому.

— Что ж, я пойду один.

— Идите; но ещё лучше было бы вовсе не ходить.

— Это невозможно.

— Тогда идите; это будет разумнее того, что вы предлагали вначале.

— Но если, вопреки всем моим предосторожностям, мне всё же придётся драться, — не станете ли вы моим секундантом?

— Любезный виконт, — серьёзно проговорил Монте Кристо, — вы, верно, ещё до нынешнего дня убедились, что во всякое время и во всяком месте я к вашим услугам, но услуга, которой вы сейчас от меня требуете, не в моей власти.

— Отчего же?

— Быть может, вы узнаете это когда-нибудь впоследствии, а покуда прошу вас извинить меня за то, что я не открываю вам своих причин.

— Что ж, я возьму Франца и Шато-Рено; вот кто мне нужен.

— Возьмите.

— Но если я всё-таки буду драться, вы ведь не откажетесь дать мне урок-другой в стрельбе и фехтовании?

— И это невозможно.

— Что за странное вы существо! Ни во что не желаете вмешиваться.

— Вы правы, — таково правило, которого я держусь.

— Тогда не будем больше об этом говорить. Прощайте, граф.

Морсер взял шляпу и вышел из комнаты. У подъезда его ждал экипаж; всеми силами сдерживая гнев, он тотчас же поехал к Бошану, который был у себя в редакции. Это была мрачная, пыльная комната, каковыми искони и во веки веков бывают редакции газет. Слуга доложил о господине Альбере де Морсере. Бошан повторил про себя это имя, словно едва мог поверить, что расслышал верно, а затем велел его впустить. Альбер вошёл.

Бошан не удержался от возгласа удивления, увидев, как его друг перепрыгивает через разбросанные по всей комнате газеты и топчет их ногами.

— Сюда, сюда, дорогой Альбер! — сказал он, протягивая молодому человеку руку. — Вы что, лишились рассудка или же явились мирно позавтракать со мною? Попытайтесь отыскать себе стул, — вон там, возле герани, единственной вещи в этой комнате, которая напоминает мне, что на свете есть и иные листы, помимо бумажных.

— Бошан, — сказал Альбер, — я пришёл поговорить с вами о вашей газете.

— В самом деле? Что же вы желаете о ней сказать?

— Я желаю, чтобы одно содержащееся в ней сообщение было опровергнуто.

— О чём вы говорите? Но прошу вас, садитесь.

— Благодарю, — ответил Альбер, отвесив холодный и церемонный поклон.

— Не будете ли вы теперь так добры объяснить, каково же то сообщение, которое вас задело?

— Напечатана заметка, порочащая честь одного из членов моей семьи.

— Что такое? — спросил весьма удивлённый Бошан. — Вы, верно, ошибаетесь.

— История, присланная вам из Янины.

— Из Янины?

— Да; право, вы, кажется, совершенно не ведаете о причине, которая привела меня сюда.

— Так оно и есть, уверяю вас честью! Батист, дай мне вчерашний номер! — крикнул Бошан.

— Не нужно, я принёс свой, — ответил Альбер.

Бошан взял газету и вполголоса прочёл статью, на которую указывал Альбер.

— Вы видите, что это серьёзная неприятность, — сказал Морсер, когда Бошан кончил читать заметку.

— Стало быть, офицер, о котором тут речь, приходится вам роднёй? — спросил журналист.

— Да, — сказал Альбер, краснея.

— Что же вы желаете, чтобы я для вас сделал? — мягко спросил Бошан.

— Дорогой Бошан, я желаю, чтобы вы опровергли это сообщение.

Бошан посмотрел на Альбера с благожелательным выражением.

— Послушайте, — сказал он, — об этом деле придётся немало потолковать; опровержение — вещь всегда серьёзная, как вам известно. Садитесь, и я прочту ещё раз.

Альбер снова сел, и Бошан с бо́льшим вниманием, чем в первый раз, перечёл строки, обличённые его другом.

— Итак, — сказал Альбер решительным тоном, — вы видите, что ваша газета оскорбила члена моей семьи, и я требую опровержения.

— Вы требуете?

— Да, требую.

— Позвольте вам напомнить, что вы не в Палате, любезный виконт.

— И не желаю там быть, — возразил молодой человек, поднимаясь. — Повторяю, что я твёрдо решил добиться опровержения вчерашней заметки. Вы знаете меня достаточно давно, — продолжал Альбер, судорожно кусая губы, ибо видел, что гнев Бошана начинает разгораться, — вы были моим другом и, стало быть, знакомы со мной довольно близко, чтобы понимать, что от своего решения в этом деле я не отступлю.

— Если я и был вашим другом, Морсер, то нынешняя ваша манера говорить заставила бы меня почти забыть, что я когда-либо носил это звание. Но погодите, не станем горячиться, или по крайней мере пока не станем. Вы раздражены и рассержены, — скажите-ка мне, кем приходится вам этот Фернан?

— Всего лишь моим отцом, — сказал Альбер. — Господином Фернаном Мондего, графом де Морсером, старым воином, участвовавшим в двадцати сражениях, чьи почётные раны хотят выдать за клейма позора.

— Это ваш отец? — сказал Бошан. — Тогда дело совсем иное. В таком случае мне понятно ваше негодование, дорогой Альбер. Я прочту ещё раз. — И он в третий раз прочёл заметку, делая ударение на каждом слове. — Но нигде в газете этот Фернан не отождествляется с вашим отцом.

— Да, но связь эту усмотрят другие, а потому я и требую, чтобы статья была опровергнута.

При словах «я требую» Бошан пристально поднял глаза на лицо Альбера, а затем, столь же медленно опустив их, на несколько мгновений задумался.

— Вы опровергнете это утверждение, не так ли, Бошан? — сказал Альбер с возрастающим, хотя и сдерживаемым гневом.

— Да, — ответил Бошан.

— Немедленно? — спросил Альбер.

— Когда я удостоверюсь, что сообщение ложно.

— Как?

— Дело стоит того, чтобы в нём разобраться, и я постараюсь досконально его расследовать.

— Да что тут расследовать, сударь? — воскликнул Альбер, взбешённый последними словами Бошана сверх всякой меры. — Если вы не верите, что это мой отец, скажите об этом немедля; если же, напротив, вы полагаете, что это он, то изложите ваши на то основания.

Бошан посмотрел на Альбера с той особенной, только ему присущей улыбкой, которая в бесчисленных своих оттенках умела выразить любое движение его души.

— Сударь, — ответил он, — если вы пришли ко мне с намерением потребовать удовлетворения, вам следовало сразу приступить к делу, а не занимать меня той праздной беседой, которую я терпеливо выслушиваю вот уже полчаса. Так ли мне надлежит истолковать ваш визит?

— Да, если вы не согласитесь опровергнуть эту гнусную клевету.

— Погодите минуту, — прошу вас, без угроз, господин Фернан Мондего, виконт де Морсер; я не терплю их от врагов и потому не стану сносить их и от друзей. Вы настаиваете, чтобы я опроверг статью, касающуюся генерала Фернана, — статью, к которой, честью вас уверяю, я не имел ровно никакого касательства?

— Да, я настаиваю на этом, — сказал Альбер, ум которого начинал уже мутиться от возбуждения чувств.

— И если я откажусь опровергнуть, вы желаете драться, так? — спросил Бошан спокойным тоном.

— Да, — ответил Альбер, повышая голос.

— Что ж, — сказал Бошан, — вот мой ответ, любезный сударь. Статья была помещена не мною, — я даже не знал о ней; но своим поступком вы обратили моё внимание на упомянутую заметку, и она останется в силе до тех пор, пока не будет опровергнута или подтверждена тем, кто имеет на это право.

— Сударь, — сказал Альбер, поднимаясь, — я буду иметь честь прислать к вам моих секундантов, а вы будете столь любезны условиться с ними о месте встречи и об оружии.

— Разумеется, любезный сударь.

— И нынче же вечером, если вам угодно, или самое позднее завтра мы встретимся.

— Нет, нет, я буду на месте в надлежащее время; но, по моему мнению (а я вправе диктовать предварительные условия, ибо оскорбление нанесено мне) — по моему мнению, время это ещё не настало. Я знаю, что вы отменно владеете шпагой, тогда как я — лишь посредственно; знаю также, что вы хороший стрелок, — тут мы примерно равны. Я знаю, что поединок между нами двоими был бы делом серьёзным, ибо вы храбры и я тоже храбр. А потому я не хочу ни убивать вас, ни быть убитым без причины. Теперь я задам вам вопрос, и вопрос весьма по существу. Настаиваете ли вы на этом опровержении настолько, чтобы убить меня, если я его не сделаю, — хотя я не единожды повторил и подтвердил честью, что не ведал о том, в чём вы меня обвиняете, и хотя я по-прежнему заявляю, что никому, кроме вас, невозможно узнать графа де Морсера под именем Фернана?

— Я остаюсь при своём первоначальном решении.

— Прекрасно, любезный сударь; в таком случае я согласен перерезать вам глотку. Но мне нужно три недели на приготовления; по истечении этого срока я приду и скажу вам: «Утверждение ложно, и я беру его обратно» — или же: «Утверждение справедливо», и тогда я немедля выну шпагу из ножен или пистолеты из ящика, что вам будет угодно.

— Три недели! — вскричал Альбер. — Да они протянутся медленнее трёх столетий, а я всё это время буду терпеть бесчестье.

— Останься вы со мною в дружеских отношениях, я сказал бы вам: «Терпение, друг мой»; но вы сами сделались моим врагом, а потому я говорю: «Какое мне до этого дело, сударь?»

— Что ж, пусть будет три недели, — сказал Морсер, — но помните, что по истечении этого срока никакие отсрочки и увёртки не оправдают вас, если…

— Господин Альбер де Морсер, — сказал Бошан, в свой черёд поднимаясь, — я не могу выбросить вас в окно в течение трёх недель, — то есть в ближайшие двадцать четыре дня, — как и вы не вправе раскроить мне череп до истечения этого срока. Нынче двадцать девятое августа; стало быть, двадцать первое сентября и будет концом условленного срока, и до тех пор — и это совет благородного человека, который я вам даю, — до тех пор воздержимся рычать и лаять, как два пса, посаженные на цепь на виду друг у друга.

Договорив, Бошан холодно поклонился Альберу, повернулся к нему спиной и ушёл в наборную. Альбер выместил свою ярость на кипе газет, которые он разметал по всей редакции, яростно хлеща по ним тростью; после чего удалился — впрочем, не преминув несколько раз пройтись до дверей наборной, словно наполовину порываясь войти.

Пока Альбер хлестал передок своего экипажа так же, как незадолго до того газеты, безвинных виновников его поражения, — проезжая заставу, он заметил Морреля, который шёл быстрым шагом, с блестящим взором. Тот проходил мимо Китайских бань и, казалось, направлялся со стороны ворот Сен-Мартен к церкви Мадлен.

— А! — сказал Морсер. — Вот идёт счастливец! — И случилось так, что Альбер не ошибся в своём суждении.