Chapter 74 of 117

Глава 74. Фамильный склеп Вильфоров

Два дня спустя, часам к десяти утра, у дверей дома господина де Вильфора собралась порядочная толпа, а вдоль предместья Сент-Оноре и улицы Пепиньер вытянулась длинная вереница траурных карет и частных экипажей. Среди них выделялся один весьма необычного вида, который, по всей видимости, прибыл издалека. То было нечто вроде крытой повозки, выкрашенной в чёрный цвет, и она оказалась одной из первых. Стали расспрашивать и выяснили, что по странному стечению обстоятельств в этом экипаже находится тело маркиза де Сен-Мерана и что те, кто явился присутствовать на одних похоронах, проводят в последний путь двоих. Число собравшихся было велико. Маркиз де Сен-Меран, один из самых ревностных и преданных сановников Людовика XVIII и короля Карла X, сохранил великое множество друзей, и они, присоединившись к тем особам, на которых Вильфор имел право по обычаям света, составили внушительное собрание.

Власти были должным образом извещены, и было получено дозволение совершить обе церемонии одновременно. Второй катафалк, убранный с той же погребальной пышностью, был подан к дверям господина де Вильфора, и гроб переложили в него из почтовой повозки. Оба тела надлежало предать земле на кладбище Пер-Лашез, где господин де Вильфор давно уже приготовил склеп для своей семьи. Останки бедной Рене уже покоились там, и теперь, после десяти лет разлуки, отец и мать воссоединялись с нею.

Парижане, всегда любопытные, всегда взволнованные погребальным зрелищем, взирали в благоговейном молчании, как великолепная процессия провожает к последнему приюту двух представителей старой аристократии — величайших покровителей торговли и искренних приверженцев своих убеждений.

В одной из траурных карет Бошан, Дебрэ и Шато-Рено беседовали о столь скоропостижной кончине маркизы.

— Я видел госпожу де Сен-Меран всего год назад в Марселе, когда возвращался из Алжира, — сказал Шато-Рено, — она казалась женщиной, которой суждено дожить до ста лет, — так очевидно крепко было её здоровье и так велика живость её ума и тела. Сколько же ей было лет?

— Франц уверял меня, — отвечал Альбер, — что ей было шестьдесят шесть лет. Но умерла она не от старости, а от горя; кажется, со времени смерти маркиза, поразившей её до глубины души, она так и не пришла окончательно в разум.

— Но от какой же болезни она умерла? — спросил Дебрэ.

— Говорят, от прилива крови к мозгу, или от апоплексии, что ведь одно и то же, не так ли?

— Почти.

— Трудно поверить, что это была апоплексия, — сказал Бошан. — Госпожа де Сен-Меран, которую я однажды видел, была невелика ростом, хрупкого сложения и скорее нервического, нежели полнокровного темперамента; горе едва ли могло вызвать апоплексию при таком телосложении, как у госпожи де Сен-Меран.

— Как бы то ни было, — сказал Альбер, — какая бы болезнь или какой бы доктор её ни убил, господин де Вильфор, а вернее, мадемуазель Валентина, или, ещё вернее, наш друг Франц наследует великолепное состояние, доходящее, кажется, до восьмидесяти тысяч ливров годового дохода.

— И это состояние удвоится по смерти старого якобинца Нуартье.

— Вот упорный старый дед, — сказал Бошан. — Tenacem propositi virum. Я думаю, он заключил с самой смертью уговор пережить всех своих наследников, и, похоже, ему это удастся. Он напоминает того старого члена Конвента девяносто третьего года, который в тысяча восемьсот четырнадцатом сказал Наполеону: «Вы клонитесь, потому что империя ваша — молодой стебель, ослабленный слишком быстрым ростом. Возьмите Республику в наставницы; вернёмся с обновлёнными силами на поле брани, и я обещаю вам пятьсот тысяч солдат, новое Маренго и второй Аустерлиц. Идеи не угасают, государь; порой они дремлют, но лишь для того, чтобы пробудиться ещё сильнее, прежде чем уснуть окончательно».

— Идеи и люди казались ему одним и тем же, — сказал Альбер. — Меня озадачивает только одно, а именно — как понравится Францу д'Эпине дед, которого нельзя разлучить с его женой. Но где же Франц?

— В первой карете, с господином де Вильфором, который считает его уже членом семьи.

Такова была беседа почти во всех экипажах; эти две внезапные смерти, столь быстро последовавшие одна за другой, изумляли всех, но никто и не подозревал той страшной тайны, которую господин д'Авриньи открыл во время ночной прогулки господину де Вильфору. Через час примерно прибыли на кладбище; погода стояла мягкая, но пасмурная, в согласии с погребальным обрядом. Среди групп, стекавшихся к фамильному склепу, Шато-Рено узнал Морреля, который приехал один в кабриолете и молча шёл по дорожке, обсаженной тисами.

— Вы здесь? — сказал Шато-Рено, беря молодого капитана под руку. — Так вы друг Вильфора? Отчего же я никогда не встречал вас в его доме?

— Я вовсе не знаком с господином де Вильфором, — отвечал Моррель, — но я знал госпожу де Сен-Меран. — В эту минуту к ним подошли Альбер с Францем.

— Время и место мало подходят для знакомства, — сказал Альбер, — но мы ведь не суеверны. Господин Моррель, позвольте представить вам господина Франца д'Эпине, восхитительного спутника, с которым я объездил всю Италию. Дорогой мой Франц, вот господин Максимилиан Моррель, превосходный друг, приобретённый мною в твоё отсутствие, чьё имя ты услышишь от меня всякий раз, как я заговорю о преданности, остроумии или сердечности.

Моррель на мгновение заколебался; он опасался, не будет ли лицемерием дружески обращаться к человеку, которому он молчаливо противостоял, но клятва и важность обстоятельств вновь пришли ему на память; он совладал со своим волнением и поклонился Францу.

— Мадемуазель де Вильфор в глубоком горе, не правда ли? — сказал Дебрэ Францу.

— В крайнем, — отвечал тот, — сегодня утром она была так бледна, что я едва её узнал.

Эти слова, по видимости столь простые, пронзили сердце Морреля. Этот человек видел Валентину и говорил с нею! Молодому и пылкому офицеру потребовалась вся твёрдость духа, чтобы не нарушить своей клятвы. Он взял Шато-Рено под руку и повернул к склепу, куда служители уже поставили оба гроба.

— Вот роскошное жилище, — сказал Бошан, глядя на мавзолей, — летний и зимний дворец. И вы, дорогой д'Эпине, в свой черёд войдёте сюда, ибо скоро будете причислены к семье. Я же как философ желал бы себе скромный сельский домик, хижину вон там под деревьями, без стольких тёсаных камней над моим бедным телом. Умирая, я скажу окружающим то, что Вольтер написал Пирону: «Eo rus, и всему конец». Но полно, Франц, мужайся, ведь жена твоя — наследница.

— Право, Бошан, ты невыносим. Политика приучила тебя смеяться надо всем, а политики — не верить ничему. Но когда тебе выпадает честь водиться с обыкновенными людьми и удовольствие на минуту оставить политику, постарайся отыскать своё любящее сердце, которое ты вместе с тростью оставляешь всякий раз, отправляясь в Палату.

— Но скажи мне, — возразил Бошан, — что такое жизнь? Не привал ли это в прихожей Смерти?

— Я предубеждён против Бошана, — сказал Альбер, увлекая Франца прочь и предоставляя тому докончить своё философское рассуждение с Дебрэ.

Склеп Вильфоров представлял собой четырёхугольник из белого камня футов в двадцать высотой; внутренняя перегородка отделяла два семейства, и у каждого отделения была своя входная дверь. Здесь не было, как в иных гробницах, тех неблагородных ящиков, один над другим, куда бережливость складывает своих мертвецов и снабжает их ярлыками, точно образцы в музее; всё, что виднелось за бронзовыми вратами, была мрачная комната, отделённая стеной от самого склепа. Две упомянутые двери находились посреди этой стены и скрывали за собой гробы Вильфоров и Сен-Меранов. Здесь горе могло изливаться свободно, не тревожимое праздными зеваками, что забредают с пикника осматривать Пер-Лашез, или влюблёнными, назначающими тут свидания.

Оба гроба поставили на заранее приготовленные для них козлы в правом склепе, принадлежавшем семейству Сен-Меран. Вильфор, Франц и несколько ближайших родственников одни вошли в святилище.

Так как все церковные обряды были совершены у дверей и надгробной речи не произносилось, все разошлись; Шато-Рено, Альбер и Моррель пошли в одну сторону, а Дебрэ и Бошан — в другую. Франц остался с господином де Вильфором; у ворот кладбища Моррель под каким-то предлогом задержался; он видел, как Франц и господин де Вильфор садятся в одну и ту же траурную карету, и подумал, что эта встреча предвещает недоброе. Затем он вернулся в Париж и, хотя ехал в одном экипаже с Шато-Рено и Альбером, не слышал ни единого слова из их беседы.

Когда Франц собирался проститься с господином де Вильфором, тот спросил:

— Когда же я снова вас увижу?

— В какое время вам будет угодно, сударь, — отвечал Франц.

— Как можно скорее.

— Я к вашим услугам, сударь; не вернуться ли нам вместе?

— Если это вам не в тягость.

— Напротив, мне это доставит большое удовольствие.

Итак, будущие тесть и зять сели в один экипаж, и Моррель, видя, как они проезжают, встревожился. Вильфор и Франц вернулись в предместье Сент-Оноре. Прокурор, не заходя ни к жене, ни к дочери, тотчас прошёл в кабинет и, предложив молодому человеку кресло, сказал:

— Господин д'Эпине, позвольте мне напомнить вам в эту минуту, — быть может, не столь неуместную, как это могло бы показаться на первый взгляд, ибо повиновение воле усопших есть первое приношение, какое надлежит совершить на их могиле, — позвольте же напомнить вам о желании, выраженном госпожой де Сен-Меран на смертном одре, — чтобы свадьба Валентины не откладывалась. Вам известно, что дела покойной в совершенном порядке и что по завещанию она отказывает Валентине всё имущество семьи Сен-Меран; нотариус вчера показал мне бумаги, которые позволят нам немедленно составить контракт. Вы можете обратиться к нотариусу, господину Дешану, на площади Бово, в предместье Сент-Оноре, и я даю вам полномочие ознакомиться с этими актами.

— Сударь, — отвечал господин д'Эпине, — теперь, быть может, не время мадемуазель Валентине, пребывающей в глубокой скорби, думать о муже; право, я боюсь…

— У Валентины не будет большего удовольствия, чем исполнить последний наказ своей бабушки; уверяю вас, с этой стороны никаких препятствий не встретится.

— В таком случае, — отвечал Франц, — раз я никаких препятствий чинить не стану, вы можете распорядиться, как вам будет угодно; я дал слово и буду счастлив и рад сдержать его.

— Итак, — сказал Вильфор, — более ничего не требуется. Контракт должен был быть подписан три дня назад; мы найдём всё готовым и можем подписать его сегодня.

— Но траур? — сказал Франц, колеблясь.

— Не тревожьтесь на этот счёт, — отвечал Вильфор, — в моём доме ни один обычай не будет нарушен. Мадемуазель де Вильфор может удалиться на положенные три месяца в своё имение Сен-Меран; я говорю «своё», ибо сегодня она становится его наследницей. Там, спустя несколько дней, если вам будет угодно, можно совершить гражданский брак без всякой пышности и торжественности. Госпожа де Сен-Меран желала, чтобы её внучка была обвенчана именно там. Когда это свершится, вы, сударь, сможете вернуться в Париж, а ваша супруга проведёт время траура со своей свекровью.

— Как вам будет угодно, сударь, — сказал Франц.

— Итак, — продолжал господин де Вильфор, — потрудитесь подождать полчаса; Валентина сойдёт в гостиную. Я пошлю за господином Дешаном; мы прочтём и подпишем контракт, прежде чем разойтись, а нынче же вечером госпожа де Вильфор проводит Валентину в её имение, куда мы присоединимся к ним через неделю.

— Сударь, — сказал Франц, — у меня есть одна просьба.

— Какая же?

— Я желаю, чтобы Альбер де Морсер и Рауль де Шато-Рено присутствовали при подписании; вам известно, что они мои свидетели.

— Полчаса довольно, чтобы их известить; вы поедете за ними сами или пошлёте кого-нибудь?

— Я предпочитаю поехать сам, сударь.

— В таком случае я жду вас через полчаса, барон, и Валентина будет готова.

Франц поклонился и вышел. Едва затворилась дверь, как господин де Вильфор послал сказать Валентине, чтобы она через полчаса была готова в гостиной, так как он ожидает нотариуса, господина д'Эпине и его свидетелей. Известие это произвело в доме великое волнение; госпожа де Вильфор не хотела верить, а Валентина была поражена как громом. Она озиралась, ища помощи, и хотела было спуститься в комнату к деду, но на лестнице встретила господина де Вильфора, который взял её под руку и повёл в гостиную. В передней Валентина встретила Барруа и с отчаянием взглянула на старого слугу. Минуту спустя в гостиную вошла госпожа де Вильфор со своим маленьким Эдуаром. Было очевидно, что она разделяла скорбь семьи, ибо была бледна и казалась утомлённой. Она села, взяла Эдуара на колени и время от времени почти судорожно прижимала к груди этого ребёнка, в котором, по-видимому, сосредоточилась вся её любовь.

Вскоре послышалось, как во двор въезжают два экипажа. Один принадлежал нотариусу, другой — Францу и его друзьям. В одно мгновение всё общество собралось. Валентина была так бледна, что можно было проследить голубые жилки от висков вокруг глаз и вниз по щекам. Франц был глубоко взволнован. Шато-Рено и Альбер переглянулись с изумлением; церемония, только что окончившаяся, казалась не более печальной, чем та, что готовилась начаться. Госпожа де Вильфор поместилась в тени за бархатной занавесью, и, так как она беспрестанно склонялась над своим ребёнком, трудно было прочесть выражение её лица. Господин де Вильфор был, как всегда, невозмутим.

Нотариус, по заведённому обыкновению разложив бумаги на столе, опустившись в кресло и поправив очки, обернулся к Францу:

— Вы господин Франц де Кенель, барон д'Эпине? — спросил он, хотя знал это превосходно.

— Да, сударь, — ответил Франц. Нотариус поклонился.

— В таком случае мне надлежит уведомить вас, сударь, по поручению господина де Вильфора, что предполагаемый ваш брак с мадемуазель де Вильфор изменил чувства господина Нуартье к его внучке и что он полностью лишает её наследства, которое собирался ей оставить. Спешу прибавить, — продолжал он, — что, поскольку завещатель имел право распорядиться лишь частью своего состояния, а распорядился всем, завещание не выдержит проверки и объявляется недействительным.

— Да, — сказал Вильфор, — но я предупреждаю господина д'Эпине, что при моей жизни завещание моего отца никогда не будет оспорено, ибо моё положение не допускает и тени сомнения.

— Сударь, — сказал Франц, — я весьма сожалею, что подобный вопрос был поднят в присутствии мадемуазель Валентины; я никогда не осведомлялся о размере её состояния, которое, как бы скромно оно ни было, превосходит моё. Моя семья искала в этом союзе с господином де Вильфором почёта; я же ищу лишь счастья.

Валентина неприметно поблагодарила его, а по щекам её тем временем скатились две безмолвные слезы.

— К тому же, сударь, — сказал Вильфор, обращаясь к будущему зятю, — если не считать утраты части ваших надежд, это неожиданное завещание не должно задевать вас лично; слабость рассудка господина Нуартье вполне его объясняет. Он гневается не оттого, что мадемуазель Валентина выходит замуж за вас, а оттого, что она выходит замуж вообще; союз с любым другим причинил бы ему то же огорчение. Старость себялюбива, сударь, а мадемуазель де Вильфор была верной спутницей господину Нуартье, каковой она уже не сможет быть, сделавшись баронессой д'Эпине. Печальное состояние моего отца не позволяет нам говорить с ним о предметах, понять которые ему мешает слабость ума, и я совершенно убеждён, что в настоящее время, хотя он и знает, что его внучка выходит замуж, господин Нуартье забыл даже имя своего будущего внука.

Едва господин де Вильфор произнёс это, как дверь отворилась и появился Барруа.

— Господа, — сказал он тоном, странно твёрдым для слуги, обращающегося к своим хозяевам при столь торжественных обстоятельствах, — господа, господин Нуартье де Вильфор желает немедля говорить с господином Францем де Кенелем, бароном д'Эпине.

Он, подобно нотариусу, дабы не вышло ошибки в лице, назвал жениху все его титулы.

Вильфор вздрогнул, госпожа де Вильфор дала сыну соскользнуть с колен, Валентина поднялась, бледная и немая, как статуя. Альбер и Шато-Рено обменялись вторым взглядом, ещё более изумлённым, чем первый. Нотариус посмотрел на Вильфора.

— Это невозможно, — сказал прокурор. — Господин д'Эпине не может сейчас покинуть гостиную.

— Именно в эту минуту, — ответил Барруа с прежней твёрдостью, — господин Нуартье, мой хозяин, желает говорить о важных предметах с господином Францем д'Эпине.

— Стало быть, дедушка Нуартье теперь умеет говорить, — заметил Эдуард со свойственной ему живостью. Однако замечание его не вызвало у госпожи де Вильфор даже улыбки — до того были заняты все умы и до того торжественно было положение.

— Передайте господину Нуартье, — продолжал Вильфор, — что то, чего он требует, невозможно.

— В таком случае господин Нуартье извещает этих господ, — ответил Барруа, — что он прикажет перенести себя в гостиную.

Изумление достигло предела. Нечто похожее на улыбку скользнуло по лицу госпожи де Вильфор. Валентина невольно подняла глаза, словно возблагодарить небо.

— Ступайте, Валентина, — сказал господин де Вильфор, — и посмотрите, что за новая причуда пришла в голову вашему дедушке.

Валентина живо поднялась и радостно устремилась было к двери, но господин де Вильфор передумал.

— Постойте, — сказал он, — я пойду с вами.

— Простите меня, сударь, — сказал Франц, — но, раз господин Нуартье послал за мной, я готов исполнить его желание; к тому же я буду счастлив засвидетельствовать ему своё почтение, не имея ещё чести это сделать.

— Прошу вас, сударь, — сказал Вильфор с явным беспокойством, — не утруждайте себя.

— Извините меня, сударь, — сказал Франц решительным тоном. — Я не упущу этого случая доказать господину Нуартье, как несправедливо было бы с его стороны питать ко мне неприязненные чувства, которые я твёрдо намерен победить своей преданностью, каковы бы они ни были.

И, не слушая Вильфора, он встал и последовал за Валентиной, которая сбегала по лестнице с радостью потерпевшего кораблекрушение моряка, нашедшего скалу, за которую можно ухватиться. Господин де Вильфор пошёл за ними. Шато-Рено и Морсер обменялись третьим взглядом, ещё более удивлённым.