Chapter 62 of 117

Глава 62. Призраки

На первый взгляд дом в Отейле ничем не выдавал того великолепия, какого можно было бы ожидать от жилища, предназначенного для блистательного графа Монте-Кристо; но эта простота отвечала воле хозяина, который решительно запретил что-либо менять снаружи. Всё великолепие таилось внутри. И в самом деле, стоило лишь отвориться двери, как картина совершенно преображалась.

Господин Бертуччо превзошёл самого себя как в изысканности убранства, так и в быстроте, с какою всё было исполнено. Рассказывают, что герцог д'Антен за одну ночь свёл целую аллею деревьев, досаждавших Людовику XIV; за три дня господин Бертуччо засадил совершенно голый двор тополями, широко раскинувшими крону платанами, дававшими тень разным частям дома, а на переднем плане, вместо обычных мостовых плит, наполовину скрытых травою, расстилался газон, разбитый лишь в то самое утро, — вода на нём ещё поблёскивала. Впрочем, распоряжения исходили от самого графа; он сам вручил Бертуччо чертёж, отметив, где должно посадить каждое дерево, а также очертания и размеры газона, которому надлежало заменить мостовую.

Так дом сделался неузнаваем, и сам Бертуччо признавался, что едва узнаёт его, обрамлённый со всех сторон зеленью. Управляющий, раз уж взялся за дело, охотно внёс бы кое-какие улучшения и в сад, но граф решительно запретил его касаться. Бертуччо вознаградил себя тем, что уставил прихожие, лестницы и каминные полки цветами.

Но всего яснее проницательность управляющего и глубокое знание дела у хозяина — один умел воплотить замыслы другого — сказывались в том, что этот дом, ещё накануне вечером столь унылый и мрачный, пропитанный тем затхлым запахом, который так и хочется назвать запахом времени, за один день обрёл облик живого жилья, наполнился любимыми ароматами хозяина, и даже свет в нём был размерен по его желанию. Когда граф прибыл, под рукою у него оказались его книги и его оружие, взор его отдыхал на любимых картинах; собаки, чьи ласки он любил, встречали его в прихожей; птицы, чьё пение восхищало его, тешили его своими трелями; и дом, пробудившийся от долгого сна, точно спящая красавица в лесной чаще, жил, пел и цвёл, как те дома, что мы давно возлюбили и в которых, когда нас вынуждают их покинуть, мы оставляем частицу своей души.

Слуги весело сновали по прекрасному двору; одни, кухонная челядь, скользили по лестницам, лишь накануне восстановленным, словно всегда обитали в этом доме; другие наполняли собою каретные сараи, где экипажи, зачехлённые и пронумерованные, казалось, стояли здесь последние полвека; а в конюшнях лошади ржанием отвечали конюхам, которые обращались к ним с куда большим почтением, чем многие слуги оказывают своим господам.

Библиотека была разделена стеною на две части и насчитывала более двух тысяч томов; целое отделение было отведено под романы, и даже книга, вышедшая лишь накануне, уже красовалась на своём месте во всём достоинстве красно-золотого переплёта.

По другую сторону дома, в пару библиотеке, помещалась оранжерея, украшенная редкими цветами, что распускались в фарфоровых кадках; а посреди этой теплицы, дивной равно для взора и обоняния, стоял бильярдный стол, будто лишь час назад покинутый игроками, оставившими шары на сукне.

Одну лишь комнату пощадил великолепный Бертуччо. Мимо этой комнаты, куда можно было подняться по парадной лестнице, а выйти по чёрной, слуги проходили с любопытством, а Бертуччо — с трепетом.

Ровно в пять часов граф подъехал к дому в Отейле в сопровождении Али. Бертуччо ожидал его прибытия с нетерпением, к которому примешивалась тревога; он надеялся на похвалы и в то же время страшился недовольства. Монте-Кристо сошёл во двор, обошёл весь дом, не выказывая ни одобрения, ни удовольствия, пока не вступил в свою спальню, расположенную напротив запертой комнаты; там он приблизился к маленькому шкафчику из розового дерева, который приметил ещё в прошлое посещение.

— Это, должно быть, для перчаток, — сказал он.

— Не соблаговолит ли ваше сиятельство открыть его? — отозвался восхищённый Бертуччо. — Вы найдёте там перчатки.

И всюду граф находил всё, что ему требовалось, — флаконы с духами, сигары, безделушки.

— Хорошо, — сказал он; и господин Бертуччо удалился в восторге — столь велико, столь могущественно и подлинно было влияние, какое этот человек имел на всех, кто его окружал.

Ровно в шесть часов у ворот раздался стук копыт; то был наш капитан спаги, прибывший на Медеа.

— Уверен, что явился первым! — воскликнул Моррель. — Я нарочно так подгадал, чтобы урвать вас на минутку до того, как соберутся остальные. У Жюли и Эмманюэля тысяча вещей, о которых им хочется вам рассказать. Ах, право, это великолепно! Но скажите, граф, позаботятся ли ваши люди о моей лошади?

— Не тревожьтесь, любезный Максимилиан, — они знают своё дело.

— Я потому спрашиваю, что она требует ухода. Видели бы вы, как она летела — точно ветер!

— Ещё бы, — лошадь, что стоила пять тысяч франков! — заметил Монте-Кристо тоном, каким отец говорил бы с сыном.

— Вы о них сожалеете? — спросил Моррель со своим открытым смехом.

— Я? Отнюдь, — ответил граф. — Нет; я пожалел бы лишь в том случае, если бы лошадь не оказалась хороша.

— Она так хороша, что я оставил позади господина Шато-Рено, одного из лучших наездников Франции, и господина Дебрэ, а оба они скакали на арабских скакунах министра; и по пятам за ними неслись лошади госпожи Данглар, которые всегда идут по шесть лье в час.

— Стало быть, они следуют за вами? — спросил Монте-Кристо.

— Вот они, взгляните.

И в ту же минуту к воротам, распахнувшимся перед ними, подъехала карета с дымящимися лошадьми в сопровождении двух всадников. Карета описала полукруг и остановилась у крыльца, а следом подъехали и всадники.

Едва Дебрэ коснулся земли, как оказался у дверцы кареты. Он подал руку баронессе, и та, выходя, приняла её с особою манерою, неприметною ни для кого, кроме Монте-Кристо. Но от графа ничто не ускользало, и он заметил записочку, переданную с той ловкостью, что изобличает частую практику, из руки госпожи Данглар в руку министерского секретаря.

Вслед за женою из кареты сошёл банкир, бледный, словно вышел не из экипажа, а из могилы.

Госпожа Данглар окинула быстрым и пытливым взглядом, который мог разгадать один лишь Монте-Кристо, двор, перистиль и фасад дома, затем, подавив лёгкое волнение, которое непременно отразилось бы на её лице, не сумей она сохранить румянец, поднялась по ступеням, говоря Моррелю:

— Сударь, будь вы моим другом, я спросила бы у вас, не продадите ли вы свою лошадь.

Моррель улыбнулся улыбкой, весьма похожей на гримасу, и обернулся к Монте-Кристо, словно прося вызволить его из затруднения. Граф понял его.

— Ах, сударыня, — сказал он, — отчего же вы не обратились с этой просьбою ко мне?

— С вами, сударь, — ответила баронесса, — нельзя ничего пожелать, ибо получишь всё непременно. Вот если бы с господином Моррелем...

— К несчастью, — ответил граф, — я свидетель тому, что господин Моррель не может расстаться со своею лошадью, ибо честь его в том, чтобы её сохранить.

— Как так?

— Он побился об заклад, что укротит Медеа в шесть месяцев. Теперь вы понимаете, что, избавься он от лошади прежде назначенного срока, он не только проиграл бы пари, но и прослыл бы трусом; а храбрый капитан спаги не может пойти на такой риск даже ради того, чтобы угодить хорошенькой женщине, что, по моему мнению, есть одна из самых священных обязанностей на свете.

— Вы видите моё положение, сударыня, — сказал Моррель, одарив Монте-Кристо благодарной улыбкой.

— Мне сдаётся, — вставил Данглар грубым тоном, плохо прикрытым натянутой улыбкою, — что у вас и без того довольно лошадей.

Госпожа Данглар редко пропускала подобные замечания без ответа, но, к удивлению молодых людей, сделала вид, будто не расслышала, и промолчала. Монте-Кристо улыбнулся её необычной кротости и показал ей две огромные фарфоровые вазы, по которым вились морские водоросли такой величины и такого изящества, какие способна создать одна лишь природа. Баронесса была изумлена.

— Помилуйте, — сказала она, — да сюда можно посадить один из каштанов, что растут в Тюильри! Как только могли изготовить столь громадные вазы?

— Ах, сударыня, — ответил Монте-Кристо, — не задавайте нам, нынешним изготовителям тонкого фарфора, подобного вопроса. Это творение иного века, созданное гениями земли и воды.

— Как так? В какую же пору это могло быть сделано?

— Не знаю; я слышал лишь, что некий китайский император велел выстроить особую печь, и в этой печи одну за другою обожгли двенадцать таких ваз. Две треснули от жара огня; остальные десять были опущены на триста саженей в морскую пучину. Море, зная, чего от него ждут, обвило их своими травами, оплело кораллами и покрыло раковинами; всё это скреплялось два столетия в этих почти недоступных глубинах, ибо переворот унёс императора, пожелавшего произвести сей опыт, и оставил лишь документы, свидетельствующие об изготовлении ваз и погружении их в море. По прошествии двухсот лет документы отыскались, и вспомнили о том, чтобы поднять вазы. Водолазы в машинах, нарочно построенных после этого открытия, спустились в залив, куда были брошены вазы; но из десяти уцелело лишь три, остальные разбились о волны. Я люблю эти вазы, на которые, быть может, устремляли свои холодные, тусклые глаза уродливые, чудовищные твари и в которых спали мириады мелких рыбёшек, ища убежища от преследования врагов.

Меж тем Данглар, мало занятый диковинами, машинально обрывал один за другим цветы великолепного апельсинового деревца. Покончив с апельсином, он принялся за кактус; но тот, не столь податливый, как апельсиновое деревце, жестоко его исколол. Данглар вздрогнул и протёр глаза, точно пробуждаясь ото сна.

— Сударь, — обратился к нему Монте-Кристо, — я не стану рекомендовать вам мои картины, ведь вы обладатель столь превосходного собрания; и всё же вот два полотна Хоббемы, Пауль Поттер, Мирис, два Герарда Доу, Рафаэль, Ван Дейк, Сурбаран и два или три Мурильо, на которые стоит взглянуть.

— Постойте, — сказал Дебрэ, — этого Хоббему я узнаю.

— Вот как!

— Да; его предлагали для Музея.

— В котором, если не ошибаюсь, нет ни одного его полотна? — заметил Монте-Кристо.

— Нет; и всё же его отказались купить.

— Отчего? — спросил Шато-Рено.

— Будто вы не знаете — оттого, что казна оказалась недостаточно богата.

— Ах, простите, — сказал Шато-Рено. — Об этих вещах я слышу изо дня в день вот уже восемь лет и всё никак не могу их постичь.

— Со временем постигнете, — сказал Дебрэ.

— Не думаю, — ответил Шато-Рено.

— Майор Бартоломео Кавальканти и граф Андреа Кавальканти, — возвестил Батистен.

Чёрный атласный галстук, только что вышедший из рук мастера, седые усы, дерзкий взгляд, мундир майора, украшенный тремя медалями и пятью крестами, — словом, безупречная выправка старого вояки — таков был облик майора Бартоломео Кавальканти, того нежного отца, с которым мы уже знакомы. Рядом с ним, одетый во всё новое, с улыбкою выступал граф Андреа Кавальканти, почтительный сын, также нам знакомый. Трое молодых людей беседовали между собою. При появлении новоприбывших взгляды их скользнули с отца на сына и затем, вполне естественно, задержались на последнем, которого они принялись разбирать по косточкам.

— Кавальканти! — сказал Дебрэ.

— Славное имя, — заметил Моррель.

— Да, — сказал Шато-Рено, — эти итальянцы хорошо носят имена и плохо — платье.

— Вы придирчивы, Шато-Рено, — возразил Дебрэ. — Костюм отлично скроен и совсем новый.

— То-то и оно. Этот господин, сдаётся мне, впервые в жизни хорошо одет.

— Кто эти господа? — спросил Данглар у Монте-Кристо.

— Вы же слышали — Кавальканти.

— Это говорит мне их имя, и только.

— Ах, верно. Вы ведь не знаете итальянской знати; все Кавальканти происходят от князей.

— А есть ли у них состояние?

— Огромное.

— Чем же они занимаются?

— Тщатся его промотать. У них, кажется, к вам какое-то дело — судя по тому, что они говорили мне третьего дня. Я, по правде, и пригласил их сегодня ради вас. Я вас с ними познакомлю.

— Но они, похоже, говорят по-французски с весьма чистым выговором, — сказал Данглар.

— Сын воспитывался в коллеже на юге; кажется, близ Марселя. Вы найдёте его совершенным энтузиастом.

— В отношении чего? — спросила госпожа Данглар.

— Французских дам, сударыня. Он твёрдо решил взять себе жену из Парижа.

— Недурная мысль, нечего сказать, — проговорил Данглар, пожимая плечами. Госпожа Данглар взглянула на мужа с выражением, которое в иное время предвещало бы бурю, но и на этот раз она совладала с собою.

— Барон нынче что-то задумчив, — сказал ей Монте-Кристо. — Уж не прочат ли его в министерство?

— Нет ещё, полагаю. Скорее всего, он играл на бирже и потерял деньги.

— Господин и госпожа де Вильфор! — возгласил Батистен.

Они вошли. Господин де Вильфор, при всём своём самообладании, был явно взволнован, и когда Монте-Кристо коснулся его руки, он почувствовал, как она дрожит.

«Право, только женщины умеют притворяться», — сказал себе Монте-Кристо, бросив взгляд на госпожу Данглар, которая улыбалась королевскому прокурору и обнимала его жену.

Немного погодя граф заметил, как Бертуччо, до той поры занятый в другой части дома, проскользнул в соседнюю комнату. Он подошёл к нему.

— Что вам угодно, господин Бертуччо? — спросил он.

— Ваше сиятельство не изволили назвать число гостей.

— Ах, верно.

— Сколько приборов?

— Сочтите сами.

— Все ли уже в сборе, ваше сиятельство?

— Да.

Бертуччо заглянул в приотворённую дверь. Граф следил за ним.

— Боже правый! — воскликнул тот.

— Что с вами? — спросил граф.

— Эта женщина... эта женщина!

— Которая?

— Та, в белом платье и с таким множеством бриллиантов, — светловолосая.

— Госпожа Данглар?

— Имени её я не знаю; но это она, сударь, это она!

— О ком вы говорите?

— О женщине из сада! Та, что была в тягости... та, что прогуливалась, дожидаясь...

Бертуччо стоял у отворённой двери, вытаращив глаза, и волосы у него встали дыбом.

— Дожидаясь кого? — Бертуччо, не отвечая, указал на Вильфора тем самым жестом, каким Макбет указывает на Банко.

— О, о! — пробормотал он наконец. — Видите?

— Что? Кого?

— Его!

— Его? Господина де Вильфора, королевского прокурора? Разумеется, вижу.

— Так, стало быть, я его не убил?

— Право, я думаю, вы сходите с ума, любезный Бертуччо, — сказал граф.

— Так он не умер?

— Нет; вы же ясно видите, что он не умер. Вместо того чтобы ударить между шестым и седьмым ребром слева, как это делают ваши земляки, вы, верно, ударили выше или ниже; а жизнь в этих законниках весьма живуча; или, вернее, во всём, что вы мне наговорили, нет ни слова правды — это был испуг воображения, грёза вашей фантазии. Вы заснули, полный мыслей о мщении; они тяжело легли вам на желудок; вас мучил кошмар — вот и всё. Полно, успокойтесь и сочтите их: господин и госпожа де Вильфор — двое; господин и госпожа Данглар — четверо; господин де Шато-Рено, господин Дебрэ, господин Моррель — семеро; майор Бартоломео Кавальканти — восемь.

— Восемь! — повторил Бертуччо.

— Стойте! Вы что-то слишком спешите убраться — вы забыли одного из моих гостей. Наклонитесь-ка чуть влево. Погодите! Взгляните на господина Андреа Кавальканти, того молодого человека в чёрном сюртуке, что рассматривает «Мадонну» Мурильо; вот он оборачивается.

На этот раз Бертуччо не сдержал бы возгласа, если бы взгляд Монте-Кристо не заставил его умолкнуть.

— Бенедетто? — прошептал он. — Рок!

— Только что пробило половину седьмого, господин Бертуччо, — сурово сказал граф. — Я велел подавать обед в этот час и не люблю ждать.

И он вернулся к гостям, между тем как Бертуччо, опираясь о стену, кое-как добрался до столовой. Пять минут спустя двери гостиной распахнулись, и появившийся Бертуччо, сделав над собою отчаянное усилие, произнёс:

— Кушать подано.

Граф Монте-Кристо предложил руку госпоже де Вильфор.

— Господин де Вильфор, — сказал он, — не проводите ли вы баронессу Данглар?

Вильфор повиновался, и все прошли в столовую.