Chapter 59 of 117

Глава 59. Завещание

Едва Барруа вышел из комнаты, Нуартье бросил на Валентину лукавый взгляд, говоривший о многом. Девушка прекрасно поняла этот взгляд, поняла его и Вильфор, ибо лицо его омрачилось и он гневно сдвинул брови. Он сел и в молчании стал ожидать прихода нотариуса. Нуартье видел, как он усаживается с видом полнейшего безразличия, и в то же время искоса взглянул на Валентину, дав ей понять, что и ей надлежит остаться в комнате. Три четверти часа спустя Барруа вернулся, приведя с собою нотариуса.

— Сударь, — сказал Вильфор, когда первые приветствия были окончены, — за вами послал господин Нуартье, которого вы здесь видите. Все члены его совершенно парализованы, он лишился также и голоса, и мы сами лишь с превеликим трудом улавливаем отдельные обрывки его мыслей.

Нуартье бросил на Валентину умоляющий взгляд, столь настойчивый и повелительный, что она тотчас же отозвалась.

— Сударь, — сказала она, — я всегда прекрасно понимаю то, что желает сказать мой дед.

— Совершенная правда, — подтвердил Барруа, — я так и говорил господину нотариусу, покуда мы шли сюда.

— Позвольте, — сказал нотариус, обращаясь сначала к Вильфору, а затем к Валентине, — позвольте мне заметить, что дело, о котором идет речь, как раз из числа тех, где должностное лицо, подобное мне, не может действовать, не навлекая на себя опасной ответственности. Первое, что необходимо для придания акту законной силы, — это чтобы нотариус был вполне убежден, что верно истолковал волю и желания лица, диктующего этот акт. Между тем я не могу быть уверен в одобрении или неодобрении клиента, лишенного дара речи, а поскольку предмет его желания или его отвращения не может быть ясно доказан мне вследствие немоты его, услуги мои здесь оказались бы совершенно бесполезны и не могли бы быть оказаны законным образом.

И нотариус собрался было удалиться. Едва заметная торжествующая улыбка тронула губы королевского прокурора. Нуартье взглянул на Валентину с выражением такой скорби, что она удержала нотариуса.

— Сударь, — сказала она, — тому языку, на котором я объясняюсь с моим дедом, можно легко научиться, и я в несколько минут научу вас понимать его почти так же хорошо, как понимаю сама. Скажите мне, что вам нужно, чтобы вы могли вполне успокоить свою совесть в этом деле?

— Чтобы придать акту законную силу, я должен быть уверен в одобрении или неодобрении моего клиента. Немощь телесная не влияет на действительность акта, но здравость рассудка совершенно необходима.

— Что ж, сударь, при помощи двух знаков, с которыми я вас сейчас ознакомлю, вы сможете убедиться с полной несомненностью, что мой дед по-прежнему в полном обладании всеми своими умственными способностями. Господин Нуартье, будучи лишен голоса и движения, привык выражать свою мысль, закрывая глаза, когда хочет сказать «да», и моргая, когда хочет сказать «нет». Теперь вы знаете достаточно, чтобы беседовать с господином Нуартье; попробуйте.

Нуартье взглянул на Валентину с такой нежностью и благодарностью, что это понял даже сам нотариус.

— Вы слышали и поняли, сударь, то, что сказала ваша внучка? — спросил нотариус. Нуартье закрыл глаза.

— И вы одобряете сказанное ею, — то есть вы подтверждаете, что знаки, которые она назвала, суть действительно те, посредством которых вы привыкли передавать свои мысли?

— Да.

— Это вы послали за мной?

— Да.

— Чтобы составить завещание?

— Да.

— И вы не желаете, чтобы я ушел, не исполнив вашего первоначального намерения? — Старик усиленно замигал.

— Ну что, сударь, — сказала девушка, — теперь вы понимаете, и совесть ваша вполне спокойна на этот счет?

Но прежде чем нотариус успел ответить, Вильфор отвел его в сторону.

— Сударь, — сказал он, — неужели вы полагаете хотя бы на миг, что человек может выдержать телесное потрясение, подобное тому, какое перенес господин Нуартье, без всякого ущерба для умственных своих способностей?

— Не это, собственно, беспокоит меня, сударь, — отвечал нотариус, — а трудность будет в том, как облечь в слова его мысли и намерения, дабы можно было получить его ответы.

— Вы должны видеть, что это совершенно невозможно, — сказал Вильфор. Валентина и старик слышали этот разговор, и Нуартье устремил на Валентину столь настойчивый взгляд, что она сочла себя обязанной ответить на него.

— Сударь, — сказала она, — это не должно вас смущать, как бы ни казалось это на первый взгляд затруднительным. Я сумею разгадать и объяснить вам мысли моего деда, чтобы положить конец всем вашим сомнениям и опасениям. Вот уже шесть лет, как я подле господина Нуартье, и пусть он сам скажет, случалось ли за все это время хоть однажды, чтобы у него явилась мысль, которую он не сумел бы мне растолковать.

— Нет, — показал старик.

— Что ж, попробуем тогда, — сказал нотариус. — Вы принимаете эту юную особу вашей истолковательницей, господин Нуартье?

— Да.

— Итак, сударь, чего вы от меня требуете и какой документ желаете, чтобы был составлен?

Валентина стала называть все буквы алфавита, пока не дошла до буквы «З». На этой букве красноречивый взгляд Нуартье дал ей знать, что надо остановиться.

— Совершенно очевидно, что господину Нуартье нужна буква «З», — сказал нотариус.

— Погодите, — сказала Валентина и, обратившись к деду, повторила: — За… Зе… Зи… — Старик остановил ее на первом же слоге. Тогда Валентина взяла словарь, и нотариус следил за нею, покуда она перелистывала страницы.

Она медленно вела пальцем по столбцам, и когда дошла до слова «завещание», взгляд Нуартье приказал ей остановиться.

— Завещание, — сказал нотариус, — совершенно очевидно, что господин Нуартье желает составить завещание.

— Да, да, да, — показал больной.

— Право, сударь, согласитесь, что это в высшей степени необычайно, — сказал изумленный нотариус, оборачиваясь к господину де Вильфору.

— Да, — сказал прокурор, — и я полагаю, что завещание обещает быть еще необычайнее, ибо я не вижу, как оно может быть составлено без участия Валентины, а ее, пожалуй, сочтут слишком заинтересованной в его содержании, чтобы она могла быть подходящей истолковательницей темных и неясных желаний своего деда.

— Нет, нет, нет, — ответил взгляд паралитика.

— Как? — сказал Вильфор. — Вы хотите сказать, что Валентина не заинтересована в вашем завещании?

— Нет.

— Сударь, — сказал нотариус, чей интерес был в высшей степени возбужден и который решился разгласить повсюду рассказ об этой необычайной и живописной сцене, — то, что час назад казалось мне совершенно невозможным, теперь стало вполне легким и осуществимым, и это может быть вполне законное завещание, лишь бы оно было прочитано в присутствии семи свидетелей, одобрено завещателем и скреплено печатью нотариуса в присутствии свидетелей. Что до времени, то оно потребует не многим более, чем большинство завещаний. Есть известные необходимые формальности, и они всегда одни и те же. Что до подробностей, то бо́льшую их часть даст затем состояние дел завещателя, а также вы сами, кто, ведая его делами, без сомнения, сможете дать полные о том сведения. Но, помимо всего этого, дабы акт нельзя было оспорить, я желаю придать ему возможно бо́льшую подлинность, а потому один из моих собратьев поможет мне и, вопреки обыкновению, будет присутствовать при диктовке завещания. Довольны ли вы, сударь? — продолжал нотариус, обращаясь к старику.

— Да, — показал больной, и глаза его засияли от радости, что мысль его так быстро поняли.

«Что он замышляет?» — думал Вильфор, чье положение требовало большой сдержанности, но который жаждал узнать, каковы намерения его отца. Он вышел из комнаты, чтобы распорядиться послать за другим нотариусом, но Барруа, слышавший все, что происходило, угадал желание своего господина и уже отправился за ним. Тогда прокурор велел жене подняться наверх. Спустя четверть часа все собрались в комнате паралитика; прибыл и второй нотариус.

Двум служителям закона довольно было нескольких слов, чтобы понять друг друга. Они прочли Нуартье готовый образец завещания, дабы дать ему понятие о том, в каких выражениях обыкновенно составляются подобные документы; затем, чтобы испытать способности завещателя, первый нотариус сказал, обратившись к нему:

— Когда человек составляет завещание, оно обыкновенно бывает в пользу или в ущерб какому-либо лицу.

— Да.

— Имеете ли вы точное представление о размерах вашего состояния?

— Да.

— Я стану называть вам различные суммы, возрастающие постепенно; вы остановите меня, когда я дойду до той, что представляет размеры вашего достояния.

— Да.

В этом допросе было нечто торжественное. Никогда еще борьба духа с плотью не была столь очевидной, и если то не было зрелище возвышенное, то, по меньшей мере, любопытное. Вокруг больного образовался круг; второй нотариус сидел за столом, готовясь писать, а его собрат стоял перед завещателем и допрашивал его о том предмете, о котором мы упоминали.

— Ваше состояние превышает триста тысяч франков, не так ли? — спросил он. Нуартье показал, что да.

— Владеете ли вы четырьмястами тысячами франков? — осведомился нотариус. Взгляд Нуартье остался неподвижен.

— Пятьюстами тысячами? — То же выражение сохранялось.

— Шестьюстами? Семьюстами? Восемьюстами? Девятьюстами тысячами?

Нуартье остановил его на последней из названных сумм.

— Стало быть, вы обладаете девятьюстами тысячами франков? — спросил нотариус.

— Да.

— В недвижимом имуществе?

— Нет.

— В ценных бумагах?

— Да.

— Бумаги находятся у вас самих?

Взгляд, брошенный господином Нуартье на Барруа, показал, что чего-то недостает и что он знает, где это найти. Старый слуга вышел из комнаты и вскоре вернулся, неся небольшую шкатулку.

— Позволяете ли вы нам открыть эту шкатулку? — спросил нотариус. Нуартье дал свое согласие.

Ее открыли и нашли в ней девятьсот тысяч франков в банковых билетах. Первый нотариус передавал каждый билет, осмотрев его, своему собрату.

Общая сумма оказалась именно такою, как сказал господин Нуартье.

— Все так, как он сказал; совершенно очевидно, что рассудок его сохранил всю свою силу и крепость. — Затем, обратившись к паралитику, он сказал: — Итак, вы владеете капиталом в девятьсот тысяч франков, который, судя по тому, как вы его поместили, должен приносить дохода около сорока тысяч ливров?

— Да.

— Кому желаете вы оставить это состояние?

— О! — сказала госпожа де Вильфор. — На этот счет не может быть больших сомнений. Господин Нуартье нежно любит свою внучку, мадемуазель де Вильфор; это она ходила за ним и лелеяла его в течение шести лет и своей преданной заботой вполне снискала любовь, я едва не сказала — благодарность своего деда, и будет лишь справедливо, если она пожнет плоды своей преданности.

Взгляд Нуартье ясно показал своим выражением, что он не обманут тем ложным согласием, которое слова и обхождение госпожи де Вильфор придавали побуждениям, ею ему приписываемым.

— Итак, вы оставляете эти девятьсот тысяч франков мадемуазель Валентине де Вильфор? — спросил нотариус, полагая, что ему остается лишь внести этот пункт, но выжидая наперед согласия Нуартье, которое должно было быть дано перед всеми свидетелями этой необычайной сцены.

Валентина, когда имя ее сделалось предметом обсуждения, отступила назад, чтобы избежать неприятных взоров; глаза ее были опущены, и она плакала. Старик с минуту смотрел на нее с выражением глубочайшей нежности, затем, обратившись к нотариусу, выразительно мигнул в знак несогласия.

— Как, — сказал нотариус, — вы не намерены сделать мадемуазель Валентину де Вильфор своей единственной наследницей?

— Нет.

— Вы не ошибаетесь? — сказал нотариус. — Вы в самом деле желаете объявить, что таково не ваше намерение?

— Нет, — повторил Нуартье, — нет.

Валентина подняла голову, онемев от изумления. Скорбь ее вызвана была не столько уверенностью в том, что она лишена наследства, сколько полной невозможностью объяснить себе чувства, побудившие ее деда к такому поступку. Но Нуартье глядел на нее с такой любовной нежностью, что она воскликнула:

— О дедушка, теперь я вижу, что вы лишаете меня лишь вашего состояния; но вы оставляете мне ту любовь, которой я всегда пользовалась.

— Ах, да, разумеется, — сказали глаза паралитика, ибо он закрыл их с выражением, в котором Валентина не могла ошибиться.

— Благодарю вас, благодарю, — прошептала она. Объявление старика, что не Валентине предназначено наследовать его состояние, пробудило надежды в госпоже де Вильфор; она мало-помалу приблизилась к больному и сказала:

— Тогда, без сомнения, дорогой господин Нуартье, вы намерены оставить ваше состояние вашему внуку, Эдуару де Вильфору?

Мигание глаз, ответившее на эту речь, было самым решительным и грозным и выражало чувство, почти доходящее до ненависти.

— Нет? — сказал нотариус. — Тогда, быть может, вашему сыну, господину де Вильфору?

— Нет. — Оба нотариуса переглянулись в немом изумлении и недоумении, каковы же истинные намерения завещателя. Вильфор и его жена оба покраснели, один от стыда, другая от гнева.

— Что же мы все сделали, дорогой дедушка? — сказала Валентина. — Вы, кажется, никого из нас больше не любите?

Глаза старика быстро перешли с Вильфора и его жены и остановились на Валентине с выражением невыразимой нежности.

— Что ж, — сказала она, — если вы любите меня, дедушка, постарайтесь, чтобы эта любовь сказалась в ваших поступках в настоящую минуту. Вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы быть вполне уверенным, что я никогда не помышляла о вашем состоянии; притом же говорят, будто я и без того богата по праву наследства от моей матери, — даже слишком богата. Объяснитесь же.

Нуартье устремил свой смышленый взор на руку Валентины.

— Мою руку? — сказала она.

— Да.

— Ее руку! — воскликнули все.

— О господа, вы видите, что все это напрасно и что рассудок моего отца в самом деле помрачен, — сказал Вильфор.

— Ах! — вскричала вдруг Валентина. — Я поняла. Вы говорите о моем замужестве, не так ли, дорогой дедушка?

— Да, да, да, — показал паралитик, бросая на Валентину взгляд, полный радостной благодарности за то, что она угадала его мысль.

— Вы сердитесь на всех нас из-за этого замужества, не правда ли?

— Да.

— Право, это уж слишком нелепо, — сказал Вильфор.

— Простите, сударь, — возразил нотариус, — напротив, мысль господина Нуартье совершенно ясна для меня, и я легко могу проследить ход рассуждений, совершающийся в его уме.

— Вы не желаете, чтобы я вышла замуж за господина Франца д'Эпине? — заметила Валентина.

— Не желаю, — сказал взгляд ее деда.

— И вы лишаете наследства вашу внучку, — продолжал нотариус, — потому что она вступила в помолвку вопреки вашей воле?

— Да.

— Так что, если бы не это замужество, она была бы вашей наследницей?

— Да.

Наступило глубокое молчание. Оба нотариуса совещались о том, как лучше повести это дело. Валентина смотрела на своего деда с улыбкой безграничной благодарности, а Вильфор кусал губы от досады, меж тем как госпоже де Вильфор не удавалось подавить внутреннего чувства радости, которое, помимо ее воли, отражалось на всем ее лице.

— Но, — сказал Вильфор, первым нарушивший молчание, — я полагаю, что я лучший судья в вопросе о том, уместно ли это замужество. Я единственный, кому принадлежит право распоряжаться рукою моей дочери. Мое желание, чтобы она вышла замуж за господина Франца д'Эпине, — и она выйдет за него.

Валентина, рыдая, опустилась в кресло.

— Сударь, — сказал нотариус, — как намерены вы распорядиться вашим состоянием в случае, если мадемуазель де Вильфор все же решится выйти замуж за господина Франца? — Старик не дал ответа.

— Вы ведь так или иначе им распорядитесь?

— Да.

— В пользу кого-либо из членов вашей семьи?

— Нет.

— Стало быть, вы намерены обратить его на дела благотворительные? — продолжал нотариус.

— Да.

— Но, — сказал нотариус, — вам известно, что закон не позволяет вовсе лишить сына его отцовского наследства?

— Да.

— Стало быть, вы намерены распорядиться лишь той частью вашего состояния, которую закон позволяет вам изъять из наследства вашего сына? — Нуартье не ответил.

— Вы все же желаете распорядиться всем?

— Да.

— Но после вашей смерти завещание будут оспаривать?

— Нет.

— Мой отец знает меня, — сказал Вильфор, — он вполне уверен, что воля его будет для меня священна; притом же он понимает, что при моем положении я не могу тягаться с бедными. — Взгляд Нуартье засиял торжеством.

— Что вы решаете, сударь? — спросил нотариус у Вильфора.

— Ничего, сударь; таково решение, принятое моим отцом, а я знаю, что он никогда не меняет своих намерений. Я вполне покорен. Эти девятьсот тысяч франков уйдут из семьи, дабы обогатить какую-нибудь больницу; но нелепо так уступать причудам старика, а потому я поступлю по совести.

Сказав это, Вильфор вышел из комнаты вместе с женою, предоставив своему отцу свободу поступать, как ему заблагорассудится. В тот же день завещание было составлено, приведены свидетели, оно было одобрено стариком, скреплено печатью в присутствии всех и вверено попечению господина Дешана, семейного нотариуса.