Chapter 57 of 117

Глава 57. На люцерновой грядке

Теперь мы вынуждены просить наших читателей вновь перенестись вместе с нами за ограду, окружающую дом господина де Вильфора, и там, за решёткой, наполовину скрытые от глаз огромными каштанами, что раскинули во все стороны свои пышные ветви, мы найдём кое-кого из наших знакомых. На этот раз первым явился Максимилиан. Он напряжённо всматривался, не мелькнёт ли между деревьями чья-нибудь тень, и с тревогою вслушивался, не раздастся ли лёгкий шаг на посыпанной гравием дорожке.

Наконец долгожданный звук послышался, но вместо одной фигуры, которую он ожидал увидеть, он заметил, что к нему приближаются две. Задержка была вызвана визитом госпожи Данглар и Эжени, затянувшимся дольше того часа, когда ждали Валентину. Чтобы не показалось, будто она не сдержала обещания, данного Максимилиану, Валентина предложила мадемуазель Данглар прогуляться по саду, желая дать понять, что промедление, без сомнения досадное для него, произошло вовсе не по её небрежности. Молодой человек с чутьём влюблённого быстро постиг положение, в которое она попала помимо своей воли, и утешился. К тому же, хотя Валентина и избегала подходить на расстояние, откуда можно было бы говорить, она устроила так, чтобы Максимилиан мог видеть, как она проходит взад и вперёд, и всякий раз, минуя решётку, ухитрялась незаметно для спутницы бросить на молодого человека выразительный взгляд, словно говоривший: «Наберитесь терпения! Вы же видите, что я не виновата».

И Максимилиан набрался терпения, а сам между тем мысленно сравнивал двух девушек — одну белокурую, с кроткими томными глазами и стройным станом, грациозно склоняющимся, точно плакучая ива; другую — брюнетку с надменным и суровым выражением, прямую, как тополь. Излишне говорить, что в глазах молодого человека Валентина от этого сравнения ничуть не проигрывала. Примерно через полчаса девушки удалились, и Максимилиан понял, что визит мадемуазель Данглар наконец подошёл к концу. Через несколько минут Валентина одна вернулась в сад. Опасаясь, как бы кто-нибудь не подглядел за её возвращением, она шла медленно и, вместо того чтобы сразу направиться к решётке, присела на скамейку и, осторожно оглядевшись, дабы убедиться, что за нею не следят, вскоре поднялась и торопливо пошла навстречу Максимилиану.

— Добрый вечер, Валентина, — произнёс хорошо знакомый голос.

— Добрый вечер, Максимилиан; я знаю, что заставила вас ждать, но вы ведь видели причину моего опоздания.

— Да, я узнал мадемуазель Данглар. Я и не подозревал, что вы с нею так близки.

— А кто вам сказал, что мы близки, Максимилиан?

— Никто, но вы производили такое впечатление. Судя по тому, как вы шли и беседовали, можно было подумать, что вы две пансионерки, поверяющие друг другу свои тайны.

— У нас и в самом деле шёл откровенный разговор, — ответила Валентина. — Она призналась мне в отвращении к браку с господином де Морсером, а я, со своей стороны, поведала ей, как несчастна при мысли о том, что мне придётся выйти за господина д'Эпине.

— Милая Валентина!

— Вот вам и объяснение той непринуждённости, какую вы подметили между мною и Эжени: говоря о человеке, которого я не могла бы полюбить, я невольно уносилась мыслями к тому, кому отдано моё сердце.

— Ах, как вы добры, что говорите это, Валентина! Вы обладаете тем, что никогда не будет свойственно мадемуазель Данглар. Это то неуловимое очарование, которое значит для женщины то же, что аромат для цветка и вкус для плода, ибо красота сама по себе — ещё не всё, чего мы ищем.

— Это ваша любовь заставляет вас видеть всё в таком свете.

— Нет, Валентина, уверяю вас, дело вовсе не в этом. Я наблюдал за вами обеими, когда вы прогуливались по саду, и, честное слово, отнюдь не желая умалить красоту мадемуазель Данглар, я не могу понять, как мужчина способен по-настоящему её полюбить.

— Всё дело в том, Максимилиан, что там была я, и моё присутствие сделало вас несправедливым в сравнении.

— Нет; но скажите мне — это простое любопытство, и оно вызвано некоторыми мыслями, что промелькнули у меня насчёт мадемуазель Данглар…

— Наверное, вы собираетесь сказать что-нибудь нелестное. Это лишь доказывает, как мало снисхождения можно ждать от вашего пола, — перебила Валентина.

— По крайней мере, вы не станете отрицать, что вы, женщины, весьма строги в суждениях друг о друге.

— Если это и так, то потому лишь, что судим мы обыкновенно под влиянием волнения. Но вернёмся к вашему вопросу.

— Не оттого ли мадемуазель Данглар противится браку с господином де Морсером, что любит другого?

— Я же сказала вам, что не была в близких отношениях с Эжени.

— Да, но девушки поверяют друг другу тайны, и не будучи особенно близки; сознайтесь же, что вы расспрашивали её об этом. Ага, вижу, вы улыбаетесь.

— Если вам уже известно, о чём мы говорили, то деревянная перегородка, что разделяла нас с вами, оказалась плохой защитой.

— Ну же, что она сказала?

— Она сказала, что не любит никого, — ответила Валентина, — что ей претит самая мысль о замужестве; что она несравненно предпочла бы вести жизнь независимую и ничем не стеснённую и что почти желала бы, чтобы отец её разорился, — тогда она могла бы стать художницей, как её подруга, мадемуазель Луиза д'Армильи.

— Ага, вот видите…

— Ну и что же это доказывает? — спросила Валентина.

— Ничего, — ответил Максимилиан.

— Тогда отчего же вы улыбнулись?

— Да оттого, что вы прекрасно понимаете, Валентина, что говорите сейчас и о себе самой.

— Вы хотите, чтобы я ушла?

— О нет, нет. Но не будем терять времени; ведь именно о вас я и хочу говорить.

— Правда, надо спешить, потому что нам осталось провести вместе едва ли десять минут.

— Ma foi![1] — воскликнул Максимилиан в отчаянии.

— Да, вы правы; я плохой друг вам. На какую жизнь я вас обрекаю, бедный мой Максимилиан, вас, созданного для счастья! Уверяю вас, я горько корю себя за это.

— Ну что за важность, Валентина, если только я счастлив и чувствую, что даже это долгое и мучительное ожидание с лихвою вознаграждается пятью минутами вашего общества или двумя словами из ваших уст? И, кроме того, я глубоко убеждён, что небо не создало бы двух сердец, столь созвучных, как наши, и не свело бы нас вместе почти чудесным образом, чтобы под конец разлучить.

— Это добрые и утешительные слова. Вы должны надеяться за нас обоих, Максимилиан; это сделает и меня хоть отчасти счастливой.

— Но отчего вы должны покинуть меня так скоро?

— Подробностей я не знаю. Могу лишь сказать вам, что госпожа де Вильфор велела передать, чтобы я явилась, ибо ей нужно сообщить мне нечто, от чего зависит часть моего состояния. Пусть берут моё состояние, я и без того слишком богата; и, быть может, отобрав его, они наконец оставят меня в покое. Ведь вы любили бы меня так же, будь я бедна, не правда ли, Максимилиан?

— О, я всегда буду вас любить. Какое мне дело до богатства или бедности, если моя Валентина рядом со мной и если я уверен, что никто не может её у меня отнять? Но не боитесь ли вы, что это сообщение может касаться вашего замужества?

— Не думаю, чтобы это было так.

— Как бы то ни было, Валентина, вы не должны тревожиться. Уверяю вас, пока я жив, я никогда не полюблю никого другого!

— И вы полагаете успокоить меня этими словами, Максимилиан?

— Простите, вы правы. Я неотёсанный чурбан. Но я хотел сказать вам, что на днях встретил господина де Морсера.

— И что же?

— Господин Франц, как вам известно, его друг.

— И что с того?

— Господин де Морсер получил от Франца письмо, где тот извещает о своём скором возвращении.

Валентина побледнела и оперлась рукою о решётку.

— Ах, боже, если бы это было оно! Но нет, такое сообщение не пришло бы через госпожу де Вильфор.

— Отчего же?

— Оттого что… сама толком не знаю отчего… но мне казалось, будто госпожа де Вильфор втайне противится этому браку, хотя открыто и не решается ему воспротивиться.

— Вот как? Тогда мне впору боготворить госпожу де Вильфор.

— Не спешите с этим, — сказала Валентина с грустной улыбкой.

— Если она против вашего брака с господином д'Эпине, то тем охотнее прислушалась бы к иному предложению.

— Нет, Максимилиан, госпожа де Вильфор возражает не против женихов, а против замужества как такового.

— Против замужества? Но если оно ей так не по нраву, отчего же она сама вышла замуж?

— Вы меня не понимаете, Максимилиан. Около года назад я заговорила о том, чтобы удалиться в монастырь. Госпожа де Вильфор, несмотря на все возражения, какие сочла своим долгом мне высказать, втайне одобрила это намерение; по её наущению отец дал согласие, и лишь ради моего бедного деда я в конце концов отказалась от этой мысли. Вы и представить себе не можете, какое выражение появляется в глазах этого старика, когда он смотрит на меня, единственное существо в мире, которое он любит и — я едва не сказала — которым любим в ответ. Когда он узнал о моём решении, я никогда не забуду того укоряющего взгляда, который он на меня бросил, и слёз безысходного отчаяния, катившихся одна за другой по его безжизненным щекам. Ах, Максимилиан, в ту минуту я испытала такое раскаяние в своём намерении, что, бросившись к его ногам, воскликнула: «Простите меня, умоляю, простите меня, дорогой мой дедушка; пусть делают со мной, что хотят, но я никогда вас не покину». Когда я умолкла, он с благодарностью возвёл глаза к небу, но не произнёс ни слова. Ах, Максимилиан, быть может, мне придётся ещё много выстрадать, но я чувствую, что взгляд деда в ту минуту с лихвою вознаградит меня за всё.

— Милая Валентина, вы истинный ангел, и, право, не знаю, чем я — рубивший направо и налево среди бедуинов — мог заслужить, чтобы вы явились мне, разве что небо приняло в расчёт, что жертвами моего меча были неверные. Но скажите же мне, какой интерес может быть у госпожи де Вильфор в том, чтобы вы оставались незамужней?

— Разве я только что не сказала вам, что я богата, Максимилиан, — слишком богата? По праву наследства от матери мне принадлежит без малого пятьдесят тысяч ливров; мой дед и бабка, маркиз и маркиза де Сен-Меран, оставят мне столько же, а господин Нуартье, очевидно, намерен сделать меня своей наследницей. Мой брат Эдуард, который ничего не наследует от своей матери, окажется поэтому бедняком по сравнению со мною. И вот, если бы я приняла постриг, всё это состояние перешло бы к моему отцу, а затем — к его сыну.

— Ах, как странно, что такая молодая и прекрасная женщина может быть столь корыстна.

— Она корыстна не ради себя, а ради своего сына, и то, что вы почитаете пороком, обращается едва ли не в добродетель, если взглянуть на это в свете материнской любви.

— Но неужели вы не могли бы уладить дело полюбовно и уступить её сыну часть вашего состояния?

— Как могла бы я сделать подобное предложение, да ещё женщине, которая всегда выставляет себя совершенно бескорыстной?

— Валентина, я всегда почитал нашу любовь чем-то священным; а потому я укрыл её покровом благоговения и спрятал в сокровеннейших тайниках души. Ни одно живое существо, даже моя сестра, не подозревает о её существовании. Валентина, позволите ли вы мне довериться другу и открыть ему любовь, какую я к вам питаю?

Валентина вздрогнула.

— Другу, Максимилиан? И кто же этот друг? Я трепещу, давая своё дозволение.

— Послушайте, Валентина. Неужели вы никогда не испытывали к кому-нибудь той внезапной и неодолимой приязни, из-за которой человек этот кажется вам давним и близким знакомым, хотя на самом деле вы видите его впервые? Мало того, неужели вы никогда не пытались припомнить время, место и обстоятельства вашего прежнего знакомства и, потерпев в этом неудачу, почти уверялись, что души ваши, должно быть, беседовали друг с другом в каком-то бытии, предшествовавшем нынешнему, и что теперь вы лишь предаётесь воспоминанию о прошлом?

— Да.

— Так вот, именно это чувство я испытал, когда впервые увидел того необыкновенного человека.

— Необыкновенного, вы сказали?

— Да.

— Значит, вы давно с ним знакомы?

— Едва ли долее восьми или десяти дней.

— И вы называете своим другом человека, которого знаете всего восемь или десять дней? Ах, Максимилиан, я надеялась, что вы цените звание друга выше.

— Ваша логика неотразима, Валентина, но говорите что угодно, а я никогда не смогу отречься от чувства, которое инстинктивно завладело моим умом. Мне кажется, будто самой судьбою предначертано, чтобы этот человек был причастен ко всякому благу, какое сулит мне будущее, и порой мне и вправду чудится, будто взор его способен провидеть грядущее, а рука его наделена властью направлять события по собственной воле.

— Значит, он пророк, — сказала Валентина, улыбаясь.

— Право, — ответил Максимилиан, — я не раз готов был приписать ему дар пророчества; во всяком случае, он обладает удивительной способностью предугадывать всякое грядущее благо.

— Ах, — произнесла Валентина печальным голосом, — дайте же мне увидеть этого человека, Максимилиан; быть может, он скажет мне, буду ли я когда-нибудь любима настолько, чтобы это вознаградило меня за все мои страдания.

— Бедная моя девочка, вы ведь уже знакомы с ним.

— Я знакома с ним?

— Да; это он спас жизнь вашей мачехе и её сыну.

— Граф Монте-Кристо?

— Он самый.

— Ах, — воскликнула Валентина, — он слишком дружен с госпожой де Вильфор, чтобы когда-нибудь стать другом мне.

— Дружен с госпожой де Вильфор! Быть того не может; право же, Валентина, вы, верно, ошибаетесь?

— Нет, вовсе не ошибаюсь; уверяю вас, его власть над нашим домом почти безгранична. Моя мачеха угождает ему, видя в нём воплощение человеческой мудрости; отец мой восхищается им и говорит, что никогда прежде не слышал, чтобы столь возвышенные мысли высказывались так красноречиво; Эдуард боготворит его и, несмотря на страх перед большими чёрными глазами графа, бросается ему навстречу, едва тот появится, и раскрывает ладонь, в которой непременно находит какой-нибудь чудесный подарок, — словом, господин де Монте-Кристо, по-видимому, имеет некое таинственное и почти неодолимое влияние на всех членов нашей семьи.

— Если так, дорогая Валентина, то вы и сами уже ощутили или, во всяком случае, скоро ощутите на себе действие его присутствия. Он встречает Альбера де Морсера в Италии — и вырывает его из рук разбойников; он представляется госпоже Данглар — и делает ей поистине царский подарок; ваша мачеха и её сын проезжают мимо его дома — и его нубиец спасает их от гибели. Этот человек, несомненно, обладает властью направлять события, что до людей, что до обстоятельств. Никогда не видел я, чтобы столь простые вкусы соединялись с такой роскошью. Когда он обращается ко мне, улыбка его так пленительна, что я забываю, будто для других она может быть горькой. Ах, Валентина, скажите, взглянул ли он хоть раз на вас с одной из этих милых улыбок? Если да, поверьте, вы будете счастливы.

— На меня? — сказала девушка. — Да он ни разу даже не взглянул на меня; напротив, если я случайно попадусь ему на пути, он, кажется, скорее старается меня избежать. Нет, он вовсе не великодушен и не обладает той сверхъестественной проницательностью, какую вы ему приписываете; будь у него эта проницательность, он бы заметил, что я несчастна; а будь он великодушен, то, видя меня печальной и одинокой, употребил бы своё влияние мне на благо; и раз уж, как вы говорите, он подобен солнцу, он согрел бы моё сердце одним из своих животворных лучей. Вы говорите, он любит вас, Максимилиан; но откуда вам это известно? Всякий готов оказать почтение такому офицеру, как вы, с грозными усами и длинной саблей, но полагают, что бедную плачущую девушку можно безнаказанно растоптать.

— Ах, Валентина, уверяю вас, вы ошибаетесь.

— Будь это иначе — обходись он со мной по-дипломатически, то есть как человек, который так или иначе желает укрепиться в доме, чтобы в конце концов получить власть повелевать его обитателями, — он хотя бы однажды удостоил бы меня той улыбкой, которую вы так превозносите; но нет, он увидел, что я несчастна, понял, что не могу быть ему полезна, и потому не обратил на меня ни малейшего внимания. Кто знает, не станет ли он, желая угодить госпоже де Вильфор и моему отцу, преследовать меня всеми доступными средствами? Несправедливо, что он так презирает меня, без всякой на то причины. Ах, простите меня, — сказала Валентина, заметив, какое действие производят её слова на Максимилиана, — я поступила дурно, ибо высказала об этом человеке мысли, о существовании которых в своём сердце сама не подозревала. Я не отрицаю того влияния, о котором вы говорите, и не отрицаю, что сама его испытала, но на меня оно подействовало скорее ко злу, нежели к добру.

— Что ж, Валентина, — сказал Моррель со вздохом, — не будем более об этом говорить. Я не сделаю его своим наперсником.

— Увы! — сказала Валентина. — Я вижу, что причинила вам боль. Могу лишь сказать, как искренне прошу прощения за то, что огорчила вас. Но, право же, предубеждение моё не столь сильно, чтобы его нельзя было переубедить. Расскажите, что этот граф Монте-Кристо сделал для вас.

— Признаюсь, ваш вопрос ставит меня в затруднение, Валентина, ибо я не могу сказать, что граф оказал мне какую-либо явную услугу. И всё же, как я уже говорил вам, я питаю к нему безотчётную привязанность, источник которой не в силах вам объяснить. Сделало ли что-нибудь для меня солнце? Нет; оно согревает меня своими лучами, и лишь при его свете я вижу вас — вот и всё. Сделало ли что-нибудь для меня то или иное благоухание? Нет; его аромат чарует одно из моих чувств — вот всё, что я могу сказать, когда меня спрашивают, отчего я его хвалю. Моя дружба к нему столь же странна и необъяснима, как его дружба ко мне. Некий тайный голос словно нашёптывает мне, что в этой нежданной взаимности чувств есть нечто большее, нежели случайность. И в самых простых его поступках, и в самых сокровенных его мыслях я нахожу связь с моими собственными. Вы, быть может, улыбнётесь, когда я скажу вам, что с той поры, как узнал этого человека, я невольно проникся мыслью, будто всё выпавшее мне счастье исходит от него. И всё же прожил я тридцать лет без этого покровительства, скажете вы; но позвольте мне немного пояснить, что я имею в виду. Он пригласил меня отобедать у него в субботу — вещь для него вполне естественная. И что же я узнаю после? Что и ваша мачеха, и господин де Вильфор тоже будут на этом обеде. Я встречусь с ними там, и кто знает, какие будущие выгоды может принести эта встреча? Вам это, пожалуй, покажется самым обыкновенным стечением обстоятельств; но я всё же усматриваю в этой затее некий скрытый умысел — нечто большее, право, чем видно при беглом взгляде на дело. Я убеждён, что этот необычайный человек, который, кажется, проникает в побуждения каждого, нарочно устроил так, чтобы я встретился с господином и госпожой де Вильфор; и порой, признаюсь, я доходил до того, что пытался прочесть в его глазах, не владеет ли он тайной нашей любви.

— Друг мой, — сказала Валентина, — я приняла бы вас за мечтателя и стала бы опасаться за ваш рассудок, доводись мне вечно слушать подобные речи. Неужто вы способны видеть в этой встрече нечто большее, чем чистую случайность? Прошу вас, поразмыслите немного. Мой отец, который никогда не выезжает, несколько раз готов был отклонить это приглашение; госпожа де Вильфор, напротив, сгорает от желания увидеть этого удивительного набоба в его собственном доме, а потому с превеликим трудом уговорила отца сопровождать её. Нет, нет; всё так, как я сказала, Максимилиан, — нет на свете никого, у кого я могла бы просить помощи, кроме вас да моего деда, который немногим лучше мертвеца; нет иной опоры, за которую я могла бы держаться, кроме моей матери на небесах!

— Я вижу, что вы правы, если рассуждать логически, — сказал Максимилиан, — но тот нежный голос, что обыкновенно имеет надо мной такую власть, сегодня меня не убеждает.

— Со мной то же самое в отношении вас, — сказала Валентина, — и признаюсь, если у вас нет более веского доказательства...

— У меня есть ещё одно, — ответил Максимилиан, — но боюсь, вы сочтёте его ещё более нелепым, чем первое.

— Тем хуже, — сказала Валентина, улыбаясь.

— И тем не менее для меня оно неопровержимо. Десять лет службы также укрепили меня в мыслях о внезапных наитиях, ибо не раз я бывал обязан жизнью какому-то таинственному побуждению, которое велело мне тотчас же податься вправо или влево, чтобы избежать пули, что сражала товарища, бившегося рядом со мной, меня же оставляла невредимым.

— Дорогой Максимилиан, отчего не приписать ваше спасение моим неустанным молитвам о вашей безопасности? Когда вас нет рядом, я молюсь уже не о себе, а о вас.

— Да, с тех пор как вы меня знаете, — сказал Моррель, улыбаясь, — но это не может относиться к тому времени, что предшествовало нашему знакомству, Валентина.

— Вы несносны и ни в чём не желаете отдать мне должного; но послушаем же это второе доказательство, которое вы и сами признаёте нелепым.

— Что ж, взгляните в эту щель, и вы увидите прекрасного нового коня, на котором я сюда приехал.

— Ах! Какое чудесное создание! — воскликнула Валентина. — Отчего вы не подвели его к самым воротам, чтобы я могла поговорить с ним и погладить его?

— Как видите, это животное весьма ценное, — сказал Максимилиан. — Вы знаете, что средства мои ограниченны и что я, как принято выражаться, человек скромных притязаний. И вот зашёл я как-то к торговцу лошадьми, где и увидел этого великолепного коня, которого назвал Медеа. Я спросил цену; мне ответили — четыре тысячи пятьсот франков. Пришлось, стало быть, отказаться от него, как вы можете вообразить, но, признаюсь, ушёл я с довольно тяжёлым сердцем, ибо конь смотрел на меня ласково, тёрся головой о моё плечо, а когда я сел на него, гарцевал самым восхитительным образом, какой только можно себе представить, так что я совершенно им пленился. В тот же вечер меня навестили несколько моих друзей — господин де Шато-Рено, господин Дебрэ и ещё пятеро или шестеро отменных весельчаков, которых вы не знаете даже по именам. Они предложили сыграть в буйот. Я никогда не играю, ибо недостаточно богат, чтобы позволить себе проиграть, и недостаточно беден, чтобы желать выиграть. Но я был у себя дома, понимаете, а потому ничего не оставалось, как послать за картами, что я и сделал.

Едва они уселись за стол, прибыл господин де Монте-Кристо. Он занял место среди них; стали играть, и я выиграл. Мне почти совестно признаться, что выигрыш мой составил пять тысяч франков. Разошлись мы в полночь. Я не мог отложить своей радости и потому взял кабриолет и покатил к торговцу лошадьми. В лихорадочном волнении я позвонил у дверей. Тот, кто мне отворил, должно быть, принял меня за помешанного, ибо я тотчас бросился в конюшню. Медеа стоял у кормушки и жевал сено. Я немедля надел на него седло и уздечку, чему он поддался с наилучшей грацией, какую только можно вообразить; затем, вложив четыре тысячи пятьсот франков в руки изумлённого торговца, я отправился исполнять своё намерение — провести ночь, разъезжая по Елисейским полям. Проезжая мимо дома графа, я заметил свет в одном из окон и словно бы увидел тень его фигуры, движущуюся за занавеской. И вот, Валентина, я твёрдо убеждён, что он знал о моём желании завладеть этим конём и что он нарочно проиграл, дабы дать мне средства его приобрести.

— Дорогой мой Максимилиан, вы, право, чересчур предаётесь мечтаниям; вы и меня-то долго любить не будете. Человек, привыкший жить в этаком мире поэзии и воображения, должно быть, находит слишком мало волнения в обыкновенной, повседневной привязанности, вроде нашей. Но меня зовут. Слышите?

— Ах, Валентина, — сказал Максимилиан, — дайте мне через эту щель в решётке хоть один палец, один-единственный, самый малый ваш пальчик, чтобы я имел счастье поцеловать его.

— Максимилиан, мы условились быть друг для друга как два голоса, две тени.

— Как вам будет угодно, Валентина.

— Будете ли вы счастливы, если я исполню ваше желание?

— О да!

Валентина встала на скамью и просунула сквозь щель не только палец, но и всю руку. Максимилиан вскрикнул от восторга и, бросившись вперёд, схватил протянутую к нему руку и запечатлел на ней жаркий, страстный поцелуй. Тотчас же маленькая ручка исчезла, и молодой человек увидел, как Валентина спешит к дому, словно испугавшись собственных чувств.