Chapter 41 of 117

Глава 41. Представление

Оставшись наедине с Монте Кристо, Альбер сказал:

— Дорогой граф, позвольте мне начать службу чичероне с того, чтобы показать вам образчик холостяцкого жилища. Вы, привыкший к итальянским дворцам, сможете позабавиться, прикидывая, на скольких квадратных футах способен обитать молодой человек, устроенный в Париже далеко не хуже прочих. По мере того как мы будем переходить из комнаты в комнату, я стану отворять окна, чтобы вам легче дышалось.

Столовую и гостиную в нижнем этаже Монте Кристо уже видел. Прежде всего Альбер провёл его в свою мастерскую, которая, как мы уже говорили, была его любимым уголком. Монте Кристо тотчас оценил всё, что собрал здесь Альбер, — старинные шкафы, японский фарфор, восточные ткани, венецианское стекло, оружие всех концов света; всё было ему знакомо, и с первого взгляда он определял и время, и страну, и происхождение каждой вещи.

Морсер полагал, что провожатым будет он; напротив, это он сам, руководимый графом, проходил целый курс археологии, минералогии и естественной истории.

Они спустились в бельэтаж; Альбер ввёл гостя в гостиную. Гостиная была полна произведений современных художников: тут были пейзажи Дюпре с высоким тростником и стройными деревьями, с мычащими волами и дивными небесами; арабские всадники Делакруа в длинных белых бурнусах, с блестящими поясами, с оружием дамасской стали, на конях, что грызли друг друга зубами, покуда седоки яростно бились булавами; акварели Буланже, изображающие собор Парижской Богоматери с той силою, что делает художника соперником поэта; были там полотна Диаза, чьи цветы прекраснее живых цветов, а солнца ярче настоящего солнца; рисунки Декана, столь же ярких красок, как у Сальватора Розы, но более поэтичные; пастели Жиро и Мюллера, изображающие детей, подобных ангелам, и женщин с чертами Мадонны; наброски, вырванные из альбома «Путешествий по Востоку» Дозá, сделанные в несколько секунд на седле верблюда или под сводом мечети, — словом, всё, что современное искусство способно дать взамен и в возмещение искусства, утраченного и канувшего в глубь давно минувших веков.

На этот раз Альбер надеялся показать путешественнику нечто новое, но, к великому его изумлению, тот, не отыскивая подписей — а многие из них были и вовсе одними инициалами, — тотчас называл автора каждой картины, да так, что нетрудно было заметить: не только каждое имя ему знакомо, но и всякая связанная с ним манера была им изучена и оценена. Из гостиной они перешли в спальню; она являла собою образец вкуса и простого изящества. Единственный портрет, подписанный Леопольдом Робером, сиял в резной позолоченной раме. Этот портрет привлёк внимание графа Монте Кристо: он сделал три быстрых шага по комнате и вдруг остановился перед ним.

То был портрет молодой женщины лет двадцати пяти или шести, смуглой, со светлыми блестящими глазами, затенёнными длинными ресницами. На ней был живописный наряд каталонских рыбачек — красно-чёрный корсаж и золотые булавки в волосах. Она глядела на море, и её фигура вырисовывалась на фоне синего океана и неба. Свет в комнате был так слаб, что Альбер не заметил бледности, разлившейся по лицу графа, ни нервного вздрагивания его груди и плеч. На мгновение воцарилось молчание, во время которого Монте Кристо пристально всматривался в картину.

— У вас прелестнейшая любовница, виконт, — произнёс граф совершенно спокойным тоном, — и этот наряд — вероятно, бальный костюм — ей удивительно к лицу.

— Ах, сударь, — возразил Альбер, — этой ошибки я вам никогда не простил бы, случись вам увидеть рядом другой портрет. Вы не знаете моей матери; это её вы здесь видите. Она велела написать себя так лет шесть или восемь тому назад. Наряд, как видно, вымышленный, но сходство столь велико, что мне кажется, будто я и сейчас вижу свою мать такою, какова она была в тысяча восемьсот тридцатом году. Графиня заказала этот портрет в отсутствие графа. Она, без сомнения, намеревалась сделать ему приятный сюрприз; но, странное дело, этот портрет, кажется, пришёлся отцу не по душе, и достоинства картины, которая, как вы видите, принадлежит к лучшим работам Леопольда Робера, не смогли пересилить его неприязни. Сказать по правде, между нами, господин де Морсер — один из усерднейших пэров в Люксембургском дворце, генерал, прославленный в теории, но самый посредственный ценитель искусства. Иное дело моя мать, которая рисует превосходно и, не желая расставаться со столь ценною картиной, отдала её мне, чтобы повесить здесь, где она менее рискует раздражать господина де Морсера, чей портрет работы Гро я вам тоже покажу. Простите, что я толкую о семейных делах, но, поскольку буду иметь честь представить вас графу, говорю вам об этом, дабы вы не сделали никакого намёка на эту картину. Портрет словно наделён зловещим влиянием, ибо матушка редко заходит сюда, не взглянув на него, и ещё реже смотрит на него без слёз. Это разногласие — единственное, какое когда-либо возникало между графом и графиней, которые и по сей день столь же дружны, хотя женаты уже более двадцати лет, как и в первый день своей свадьбы.

Монте Кристо быстро взглянул на Альбера, точно желая отыскать в его словах скрытый смысл, но было очевидно, что юноша произнёс их в простоте душевной.

— Теперь, — сказал Альбер, — когда вы видели все мои сокровища, позвольте мне предложить их вам, сколь бы ничтожны они ни были. Считайте себя как дома, а чтобы вы почувствовали себя ещё непринуждённее, прошу вас, соблаговолите сопровождать меня в покои господина де Морсера; я писал ему из Рима об услугах, которые вы мне оказали, и сообщил ему об обещанном вами посещении, и, могу сказать, что и граф, и графиня жаждут лично поблагодарить вас. Вы, я знаю, несколько пресыщены, и семейные сцены мало трогают Синдбада-Морехода, повидавшего столько всего иного. И всё же примите то, что я вам предлагаю, как посвящение в парижскую жизнь — жизнь любезностей, визитов и представлений.

Монте Кристо поклонился, не отвечая; он принял предложение без восторга и без сожаления, как одну из тех светских условностей, которые всякий благовоспитанный человек почитает своим долгом. Альбер позвал слугу и приказал ему доложить господину и госпоже де Морсер о прибытии графа Монте Кристо. Альбер вместе с графом последовал за ним. Когда они очутились в передней, над дверью виден был герб, который богатством своих украшений и созвучием с прочим убранством указывал на важность, какую хозяин придавал этому гербу. Монте Кристо остановился и внимательно его рассмотрел.

— В лазоревом поле семь золотых мерлеток, расположенных перевязью, — сказал он. — Это, без сомнения, ваш родовой герб? Если не считать познаний в геральдике, позволяющих мне его разобрать, я весьма несведущ в этой науке — я, граф нового изготовления, сфабрикованный в Тоскане с помощью командорства святого Стефана и не давший бы себе этого труда, не скажи мне, что при частых путешествиях это необходимо. К тому же надо иметь что-нибудь на дверцах кареты, чтобы избегнуть досмотра таможенных чиновников. Простите мне подобный вопрос.

— Он вовсе не нескромен, — отозвался Морсер с простотою убеждённости. — Вы угадали верно. Это наш герб, то есть герб моего отца, но он, как вы видите, соединён с другим щитом, где в червлёном поле серебряная башня, — это герб моей матери. По ней я испанец, но род Морсеров французский и, как я слышал, один из старейших на юге Франции.

— Да, — ответил Монте Кристо, — это доказывают ваши гербы. Почти все вооружённые паломники, что отправлялись в Святую землю, брали себе в герб либо крест — в честь своего дела, либо перелётных птиц — в знак долгого пути, который им предстояло совершить и который они надеялись одолеть на крыльях веры. Один из ваших предков участвовал в крестовых походах, и, будь то хотя бы поход Людовика Святого, это возводит вас к тринадцатому веку, что довольно древне.

— Возможно, — сказал Морсер. — У отца в кабинете есть родословное древо, которое всё это вам поведает и к которому я составил некогда комментарии, весьма назидательные для д'Озье и Жокура. Ныне я о том более не думаю, а всё же должен сказать вам, что при нашем народном правлении мы начинаем усердно заниматься подобными вещами.

— Что ж, тогда вашему правительству следовало бы избрать из прошлого что-нибудь получше того, что я приметил на ваших памятниках и что не имеет ровно никакого геральдического значения. Что до вас, виконт, — продолжал Монте Кристо, обращаясь к Морсеру, — вы счастливее правительства, ибо ваш герб поистине прекрасен и говорит воображению. Да, вы разом из Прованса и из Испании; это объясняет — если портрет, что вы мне показали, схож с оригиналом, — тот смуглый оттенок, каким я так восхищался на лице благородной каталонки.

Понадобилась бы проницательность Эдипа или Сфинкса, чтобы разгадать иронию, скрытую графом под этими словами, произнесёнными, казалось, с величайшею учтивостью. Морсер поблагодарил его улыбкой и толкнул дверь, над которой красовался его герб и которая, как мы уже сказали, отворялась в гостиную. На самом видном месте гостиной висел ещё один портрет. То был портрет мужчины лет тридцати пяти — тридцати восьми, в мундире генерала, с двойными густыми эполетами, что означают высший чин, с лентой Почётного легиона на шее, которая указывала, что он командор, со звездою большого офицера ордена Спасителя на правой стороне груди и звездою большого креста Карла III на левой, — а это доказывало, что изображённое на картине лицо участвовало в войнах в Греции и Испании либо, что для наград было равнозначно, исполняло в этих двух странах какое-то дипломатическое поручение.

Монте Кристо был занят рассмотрением этого портрета с не меньшим вниманием, чем уделил первому, когда отворилась другая дверь и он очутился лицом к лицу с самим графом де Морсером.

То был мужчина сорока — сорока пяти лет, но выглядел он по меньшей мере на пятьдесят, и его чёрные усы и брови странно противоречили почти совсем белым волосам, коротко остриженным по-военному. Он был в штатском и носил в петлице ленты различных орденов, к которым принадлежал.

Он вошёл довольно величавой поступью и с некоторою поспешностью. Монте Кристо видел, как тот приближается к нему, но сам не сделал ни шагу. Казалось, ноги его приросли к полу, а глаза были прикованы к графу де Морсеру.

— Отец, — сказал молодой человек, — имею честь представить вам графа Монте Кристо, того великодушного друга, встретить которого мне посчастливилось в опасном положении, о котором я вам рассказывал.

— Милости просим, сударь, — сказал граф де Морсер, приветствуя Монте Кристо улыбкою, — сохранив нашему дому его единственного наследника, вы оказали нам услугу, которая обеспечивает вам нашу вечную признательность.

С этими словами граф де Морсер указал на кресло, а сам опустился в другое, напротив окна.

Монте Кристо, заняв кресло, предложенное Морсером, поместился так, чтобы оставаться скрытым в тени больших бархатных занавесей, и читал на измождённых, землистых чертах графа целую повесть тайных горестей, начертанную в каждой морщине, которую положило там время.

— Графиня, — сказал Морсер, — была за туалетом, когда ей доложили о визите, который ей предстоит принять. Однако через десять минут она будет в гостиной.

— Для меня великая честь, — отвечал Монте Кристо, — в первый же день моего приезда в Париж свести знакомство с человеком, чьи заслуги равны его славе и к которому судьба хоть раз оказалась справедлива; но нет ли у неё ещё, на равнинах Митиджи или в горах Атласа, маршальского жезла, чтобы вручить его вам?

— О, — ответил Морсер, слегка покраснев, — я оставил службу, сударь. Возведённый в пэры при Реставрации, я служил в первую кампанию под началом маршала Бурмона. Я мог, стало быть, рассчитывать на более высокий чин, и кто знает, что могло бы случиться, останься старшая ветвь на престоле? Но Июльская революция, как видно, была достаточно славна, чтобы позволить себе неблагодарность, и была таковою для всех заслуг, которые не восходили к императорской поре. Я подал в отставку, ибо, добыв эполеты на поле брани, не умеешь маневрировать на скользком паркете салонов. Я повесил шпагу на стену и бросился в политику. Я посвятил себя промышленности; я изучаю полезные ремёсла. За те двадцать лет, что я служил, я нередко желал этим заняться, но у меня не было времени.

— Вот те идеи, что возносят вашу нацию превыше всякой иной, — отозвался Монте Кристо. — Дворянин знатного рода, обладатель немалого состояния, вы согласились добывать своё повышение простым безвестным солдатом, шаг за шагом, — это редкость; затем, сделавшись генералом, пэром Франции, командором Почётного легиона, вы соглашаетесь вновь начать вторичное учение, без иной надежды и иного желания, кроме как однажды стать полезным ближним своим; это поистине похвально — более того, это возвышенно.

Альбер глядел и слушал с изумлением; он не привык видеть, чтобы Монте Кристо давал волю подобным порывам восторга.

— Увы, — продолжал незнакомец, без сомнения, чтобы рассеять лёгкое облако, омрачившее чело Морсера, — у нас в Италии так не поступают; мы растём сообразно нашему роду и нашей породе и следуем всю жизнь по одним и тем же путям, а нередко и в той же самой бесполезности.

— Но, сударь, — возразил граф де Морсер, — для человека ваших достоинств Италия — не отечество, а Франция раскрывает вам свои объятия; отзовитесь же на её зов. Быть может, Франция не всегда будет неблагодарна. Со своими детьми она обходится дурно, но чужеземцев неизменно встречает радушно.

— Ах, отец, — с улыбкой сказал Альбер, — видно, вы не знаете графа Монте Кристо; он презирает всякие почести и довольствуется теми, что записаны в его паспорте.

— Это самое справедливое замечание, — отвечал незнакомец, — какое мне доводилось слышать на свой счёт.

— Вы были вольны избрать себе поприще, — со вздохом заметил граф де Морсер, — и избрали дорогу, усыпанную цветами.

— Именно так, сударь, — отвечал Монте Кристо с одной из тех улыбок, каких не сумел бы передать художник и не сумел бы разгадать физиолог.

— Если бы я не боялся вас утомить, — сказал генерал, явно очарованный манерами графа, — я повёз бы вас в Палату; там нынче прения, весьма любопытные для тех, кому чужды наши современные сенаторы.

— Я буду глубоко признателен, сударь, если когда-нибудь вы возобновите ваше предложение, но пока меня тешат надеждой представить графине, и потому я предпочту подождать.

— А вот и матушка! — воскликнул виконт.

Монте Кристо стремительно обернулся и увидел госпожу де Морсер у входа в гостиную, в дверях напротив тех, через которые вошёл её муж, — бледную и неподвижную; когда Монте Кристо обернулся, она опустила руку, которая, неведомо почему, покоилась на золочёном косяке двери. Она стояла там уже несколько мгновений и слышала последние слова гостя. Тот поднялся и поклонился графине, а она безмолвно склонила голову.

— Ах, боже мой, сударыня, — сказал граф, — вам дурно, или это духота в комнате так на вас действует?

— Вам нездоровится, матушка? — воскликнул виконт, бросаясь к ней.

Она поблагодарила обоих улыбкой.

— Нет, — отвечала она, — но я испытываю некоторое волнение, впервые видя перед собой человека, без чьего вмешательства нас ожидали бы слёзы и отчаяние. Сударь, — продолжала графиня, приближаясь с величавостью королевы, — вам я обязана жизнью моего сына и за это благословляю вас. Ныне же я благодарю вас за радость, которую вы мне доставили, дав случай выразить вам мою благодарность так же, как я благословила вас, — от всего сердца.

Граф поклонился снова, ещё ниже, чем прежде; он был бледнее самой Мерседес.

— Сударыня, — сказал он, — вы с графом слишком щедро вознаграждаете простой поступок. Спасти человека, избавить отца от горя, а сердце матери от муки — это не доброе дело, а лишь простое проявление человечности.

На эти слова, произнесённые с изысканнейшей мягкостью и учтивостью, госпожа де Морсер отвечала:

— Великое счастье для моего сына, сударь, что он обрёл такого друга, и я благодарю Бога, что всё сложилось так.

И Мерседес подняла свои прекрасные глаза к небу с таким пылким выражением признательности, что графу почудились в них слёзы. Г‑н де Морсер подошёл к ней.

— Сударыня, — сказал он, — я уже принёс графу свои извинения за то, что покидаю его, и прошу вас сделать то же. Заседание открывается в два; теперь три, а мне предстоит выступать.

— Ступайте же, а мы с графом постараемся забыть о вашем отсутствии, — отвечала графиня всё тем же тоном глубокого чувства. — Сударь, — продолжала она, обращаясь к Монте Кристо, — не окажете ли вы нам честь провести с нами остаток дня?

— Поверьте, сударыня, я глубоко тронут вашей добротой, но нынче утром я вышел из дорожной кареты у ваших дверей и сам не знаю, как устроился в Париже, который мне едва знаком; это, конечно, лишь пустячная забота, но всё же забота, которую, я надеюсь, вы поймёте.

— В другой раз мы будем иметь это удовольствие, — сказала графиня, — вы обещаете?

Монте Кристо склонил голову, не ответив, но жест этот можно было принять за согласие.

— Я не стану вас удерживать, сударь, — продолжала графиня, — мне не хотелось бы, чтобы наша благодарность сделалась нескромной или докучливой.

— Дорогой граф, — сказал Альбер, — позвольте мне отплатить вам за вашу любезность в Риме и предоставить в ваше распоряжение мою карету, покуда не будет готова ваша.

— Тысяча благодарностей за вашу любезность, виконт, — отвечал граф Монте Кристо, — но полагаю, что г‑н Бертуччо с толком употребил те четыре с половиной часа, которые я ему отпустил, и что у дверей меня уже ждёт какой-нибудь экипаж.

Альбер привык к манере графа действовать; он знал, что тот, подобно Нерону, ищет невозможного, и уже ничему не удивлялся, но, желая собственными глазами убедиться, насколько исполнены распоряжения графа, проводил его до дверей дома. Монте Кристо не обманулся. Едва он появился в передней графа де Морсера, как лакей — тот самый, что в Риме принёс двум молодым людям карточку графа и объявил о его визите, — метнулся в вестибюль, и когда прославленный путешественник дошёл до дверей, экипаж уже поджидал его. То была карета работы Келлера, запряжённая лошадьми, за которых, как было ведомо всем парижским львам, Дрейк ещё накануне отказался взять семьсот гиней.

— Сударь, — сказал граф Альберу, — я не приглашаю вас проводить меня к себе, ибо могу показать вам лишь наспех обставленное жилище, а у меня, как вам известно, есть репутация, которую надлежит поддерживать, — репутация человека, которого ничем нельзя застать врасплох. Дайте же мне ещё один день, прежде чем я приглашу вас; тогда я буду уверен, что не погрешу против законов гостеприимства.

— Если вы просите один день, граф, то я знаю, чего ожидать: я увижу не дом, а дворец. Положительно, у вас на службе состоит какой-то гений.

— Ma foi, распускайте этот слух, — отвечал граф Монте Кристо, ставя ногу на обитую бархатом подножку своего великолепного экипажа, — он сослужит мне добрую службу у дам.

С этими словами он вскочил в карету, дверца захлопнулась, но не столь стремительно, чтобы Монте Кристо не заметил едва уловимого движения, всколыхнувшего занавеси той комнаты, где он оставил госпожу де Морсер.

Вернувшись к матери, Альбер застал её в будуаре, где она полулежала в глубоком бархатном кресле; вся комната была погружена в такой сумрак, что лишь блёстки, там и сям нашитые на драпировки, да углы золочёных рам картин чуть светились во мраке. Альбер не мог разглядеть лица графини, ибо оно было скрыто под лёгкой вуалью, которую она набросила на голову и которая туманными складками ниспадала на её черты, но ему показалось, что голос её изменился. Среди благоухания роз и гелиотропов в цветочных вазах он различил резкий и пряный запах летучей соли и заметил в одной из чеканных чаш на камине флакон графини с нюхательной солью, вынутый из шагреневого футляра; и, входя, он с тревогой в голосе воскликнул:

— Дорогая матушка, вам стало дурно в моё отсутствие?

— Нет-нет, Альбер, но ты же знаешь, эти розы, туберозы и померанцевые цветы поначалу, пока к ним не привыкнешь, источают такой сильный аромат.

— В таком случае, дорогая матушка, — сказал Альбер, протягивая руку к звонку, — их надо унести в переднюю. Вам и вправду нездоровится, вы были так бледны, когда вошли в комнату…

— Разве я была бледна, Альбер?

— Да, бледность эта дивно вам к лицу, матушка, но всё же встревожила и отца, и меня.

— А отец говорил об этом? — живо спросила Мерседес.

— Нет, сударыня; но разве вы не помните, что он сам заметил вам об этом?

— Да, помню, — отвечала графиня.

Вошёл слуга, вызванный звонком Альбера.

— Унесите эти цветы в переднюю или в туалетную, — сказал виконт, — от них графине делается дурно.

Лакей повиновался. Наступило долгое молчание, длившееся, покуда все цветы не были вынесены.

— Что означает это имя — Монте Кристо? — спросила графиня, когда слуга унёс последнюю вазу с цветами. — Родовое ли это имя, или название поместья, или же простой титул?

— Полагаю, матушка, что это всего лишь титул. Граф купил остров в Тосканском архипелаге и, как он сам сегодня вам сказал, учредил командорство. Вы знаете, что то же было сделано для ордена Святого Стефана Флорентийского, для ордена Святого Георгия Константиновского в Парме и даже для Мальтийского ордена. Кроме этого, он не притязает на дворянство и называет себя графом волею случая, хотя в Риме все убеждены, что граф — человек весьма высокого положения.

— Манеры его превосходны, — сказала графиня, — по крайней мере, насколько я могла судить за те несколько минут, что он здесь пробыл.

— Они безупречны, матушка, столь безупречны, что далеко превосходят всё, что я видел у высшей знати трёх самых гордых аристократий Европы — английской, испанской и немецкой.

Графиня умолкла на мгновение, затем, после лёгкого колебания, продолжила:

— Ты видел, дорогой Альбер, — я спрашиваю как мать, — ты видел господина де Монте Кристо у него дома, ты проницателен, хорошо знаешь свет, у тебя более такта, чем обыкновенно бывает в твои годы, — как ты думаешь, граф и вправду таков, каким кажется?

— А каким же он кажется?

— Да ты сам только что сказал — человеком высокого положения.

— Я сказал, дорогая матушка, что его таковым почитают.

— Но каково твоё собственное мнение, Альбер?

— Должен признаться, что я не составил о нём никакого определённого суждения, но думаю, что он мальтиец.

— Я спрашиваю не о его происхождении, а о том, что он за человек.

— Ах, что он за человек — это совсем иное дело. Я видел в нём столько удивительного, что, если вы хотите, чтобы я сказал вам всё, что думаю, я отвечу: я и впрямь смотрю на него как на одного из байроновских героев, отмеченных роковым клеймом несчастья, — как на какого-нибудь Манфреда, какого-нибудь Лару, какого-нибудь Вернера, на один из тех, так сказать, обломков некогда славного рода, что, лишённые наследства своих отцов, силою собственного дерзновенного гения обрели новое, вознёсшее их выше законов общества.

— Ты говоришь…

— Я говорю, что Монте Кристо — это остров посреди Средиземного моря, без жителей и гарнизона, пристанище контрабандистов всех наций и пиратов под всеми флагами. Кто знает, не платят ли эти предприимчивые молодцы своему сюзерену некую дань за покровительство?

— Это возможно, — сказала графиня в раздумье.

— Да неважно, — продолжал молодой человек, — контрабандист он или нет, но вы должны согласиться, дорогая матушка, коль скоро видели его, что граф Монте Кристо — человек примечательный и что его ждёт величайший успех в парижских салонах. Да что там, нынче же утром, у меня, он явился среди нас, поразив изумлением каждого, не исключая даже Шато-Рено.

— А как ты полагаешь, сколько графу лет? — спросила Мерседес, явно придавая этому вопросу большое значение.

— Тридцать пять или тридцать шесть, матушка.

— Так молод — это невозможно, — сказала Мерседес, отвечая разом и на слова Альбера, и на собственные тайные мысли.

— И всё же это правда. Раза три или четыре он говорил мне, и, конечно, без малейшего умысла: «В ту пору мне было пять лет, в другую — десять, в третью — двенадцать», — а я, движимый любопытством, которое держало меня настороже к подобным подробностям, сверял даты и ни разу не находил в них неточности. Стало быть, я уверен: возраст этого странного человека, не имеющего возраста, — тридцать пять лет. К тому же, матушка, заметьте, как жив его взгляд, как черны, точно вороново крыло, его волосы, а лоб, хоть и бледный, без единой морщины, — он не только полон сил, но и молод.

Графиня склонила голову, будто под тяжкой волной горьких дум.

— И этот человек выказал тебе дружбу, Альбер? — спросила она с нервной дрожью.

— Мне так кажется.

— А ты… ты… его… любишь?

— Что ж, он мне мил, наперекор Францу д'Эпине, который тщится убедить меня, что он существо, вернувшееся с того света.

Графиня вздрогнула.

— Альбер, — сказала она голосом, изменившимся от волнения, — я всегда предостерегала тебя от новых знакомств. Теперь ты уже мужчина и сам можешь давать мне советы; и всё же я повторяю тебе, Альбер: будь осторожен.

— Помилуйте, дорогая матушка, но чтобы советы ваши пошли мне на пользу, надобно, чтобы я заранее знал, чего мне остерегаться. Граф никогда не играет, пьёт лишь чистую воду, чуть подкрашенную хересом, и так богат, что не может — разве что вздумав посмеяться надо мной — просить у меня денег взаймы. Чего же мне тогда бояться его?

— Ты прав, — сказала графиня, — и страхи мои — слабость, тем паче обращённая против человека, спасшего тебе жизнь. А как принял его отец, Альбер? Нам следует быть более чем любезными с графом. Господин де Морсер порой бывает занят, дела делают его задумчивым, и он мог бы, сам того не желая…

— Обхождение отца было безупречным, сударыня, — сказал Альбер, — более того, он, казалось, был весьма польщён двумя-тремя комплиментами, которые граф весьма искусно и любезно отпустил ему с такой непринуждённостью, словно знал его уже лет тридцать. Каждая из этих маленьких щекочущих стрел, должно быть, пришлась отцу по душе, — прибавил Альбер со смехом. — И так они расстались наилучшими друзьями, и господин де Морсер даже хотел повезти его в Палату послушать ораторов.

Графиня ничего не ответила. Она погрузилась в столь глубокую задумчивость, что глаза её мало-помалу закрылись. Молодой человек, стоя перед нею, глядел на неё с той сыновней нежностью, которая так трогательна и умилительна у детей, чьи матери ещё молоды и прекрасны. Затем, увидев, что глаза её сомкнулись, и услышав её ровное дыхание, он решил, что она уснула, и на цыпочках вышел из комнаты, с величайшей осторожностью затворив за собою дверь.

— Ну и дьявол же этот человек, — пробормотал он, покачивая головой. — Я ведь сразу сказал, что он произведёт здесь фурор, и меру его успеха я определяю по безошибочному термометру. Матушка его заметила — стало быть, он и в самом деле человек незаурядный.

Он спустился в конюшни, испытывая лёгкую досаду при мысли о том, что граф Монте-Кристо раздобыл себе такой выезд, перед которым его гнедые, по мнению знатоков, отступали на второе место.

— Решительно, — сказал он себе, — люди не равны между собою, и надо будет попросить отца развить эту теорему в Палате пэров.