Chapter 39 of 117

Глава 39. Гости

В доме на улице Эльдер, куда Альбер пригласил графа Монте-Кристо, утром двадцать первого мая всё готовилось к тому, чтобы достойно встретить это событие. Альбер де Морсер занимал флигель, стоявший в углу обширного двора, прямо напротив другого здания, где помещались людские. Только два окна флигеля выходили на улицу; три других смотрели во двор, а два — на задней стороне — в сад.

Между двором и садом, выстроенное в тяжеловесном стиле имперской архитектуры, возвышалось просторное и модное жилище графа и графини де Морсер.

Высокая стена окружала всё владение, увенчанная кое-где вазами с цветами и прорезанная посередине большими воротами из вызолоченного железа, служившими въездом для экипажей. Маленькая калитка, у самой каморки привратника, служила для входа и выхода слугам и господам, когда те отправлялись пешком.

Нетрудно было угадать, что заботливая нежность матери, не желавшей расставаться с сыном и вместе с тем понимавшей, что молодому человеку в возрасте виконта нужна полная свобода, выбрала это жилище для Альбера. Впрочем, здесь не было недостатка и в свидетельствах того, что можно назвать разумным эгоизмом юноши, очарованного праздной, беспечной жизнью единственного сына, живущего словно в золочёной клетке. Из двух окон, выходивших на улицу, Альбер мог наблюдать всё, что там происходило; зрелище уличной жизни необходимо молодым людям, которым всегда хочется видеть, как мир проходит перед их взором, пусть даже этот мир — всего лишь проезжая дорога. Затем, если что-либо казалось достойным более пристального изучения, Альбер де Морсер мог продолжить свои изыскания через маленькую дверцу, подобную той, что была рядом с дверью привратника, и заслуживающую особого описания.

Это был крохотный вход, который, казалось, ни разу не отворялся с тех пор, как построили дом, — до того он был покрыт пылью и грязью; но хорошо смазанные петли и замки говорили совсем иное. Дверца эта была насмешкой над привратником, ибо ускользала от его бдительности и его власти, и, подобно тому знаменитому порталу из «Тысячи и одной ночи», отворявшемуся по «Сезаму» Али-Бабы, имела обыкновение распахиваться при каббалистическом слове или условном стуке снаружи, исходившем от самых нежных голосов или самых белых пальчиков на свете.

В конце длинного коридора, с которым сообщалась дверца и который образовывал прихожую, справа помещалась столовая Альбера, выходившая во двор, а слева — гостиная, обращённая в сад. Кусты и вьющиеся растения закрывали окна и скрывали от сада и двора эти две комнаты — единственные, куда, поскольку они располагались на первом этаже, могли проникнуть любопытные взгляды.

Этажом выше находились такие же комнаты, с прибавлением третьей, устроенной из прихожей; эти три комнаты составляли гостиную, будуар и спальню. Гостиная внизу представляла собой лишь алжирский диван для курильщиков. Будуар наверху сообщался со спальней потайной дверью на лестнице; видно было, что предусмотрено всё. Над этим этажом располагалась просторная мастерская, увеличенная тем, что снесли перегородки, — настоящий пандемониум, где художник и денди оспаривали первенство.

Здесь были собраны и нагромождены все сменявшие друг друга прихоти Альбера: охотничьи рога, контрабасы, флейты — целый оркестр, ибо у Альбера был не вкус, а прихоть к музыке; мольберты, палитры, кисти, карандаши — ибо музыку сменила живопись; рапиры, боксёрские перчатки, палаши и палки для фехтования — ибо, следуя примеру модных молодых людей того времени, Альбер де Морсер с куда большим упорством, нежели музыке и рисованию, предавался трём искусствам, завершающим воспитание денди, то есть фехтованию, боксу и фехтованию на палках; и именно здесь он принимал Гризье, Кукса и Шарля Лебуше.

Прочая обстановка этого привилегированного покоя состояла из старинных горок, полных китайского фарфора и японских ваз, фаянса Луки делла Роббиа и блюд Палисси; из старых кресел, в которых, быть может, сиживали Генрих IV или Сюлли, Людовик XIII или Ришелье, — ибо два из этих кресел, украшенные резным щитом с изображёнными на лазоревом поле лилиями Франции, явно происходили из Лувра или, по крайней мере, из какой-нибудь королевской резиденции.

На эти тёмные и сумрачные кресла были наброшены роскошные ткани, окрашенные под персидским солнцем или сотканные пальцами калькуттских или чандернагорских женщин. Что делали здесь эти ткани, сказать было невозможно; они ожидали, услаждая взор, назначения, неведомого и самому их владельцу; а покамест наполняли покой своими золотистыми и шелковистыми отблесками.

Посреди комнаты стоял кабинетный рояль из розового дерева работы Роллера и Бланше, таивший в своей узкой и звучной глубине возможности целого оркестра и стонавший под тяжестью шедевров Бетховена, Вебера, Моцарта, Гайдна, Гретри и Порпоры.

На стенах, над дверьми, на потолке висели шпаги, кинжалы, малайские криссы, палицы, боевые топоры; вызолоченные, дамасские и инкрустированные доспехи; засушенные растения, минералы и чучела птиц, распластавших в неподвижном полёте свои огненные крылья и навеки разинувших клювы. Это было любимое место отдыха Альбера.

Однако в утро назначенной встречи молодой человек расположился в маленькой гостиной внизу. Там на столе, окружённом на некотором расстоянии большим и роскошным диваном, был выставлен всякий известный сорт табака — от жёлтого петербургского до чёрного синайского, и так далее по всей гамме, от мэрилендского и пуэрто-риканского до латакии, — в горшочках из потрескавшегося фаянса, столь любимого голландцами; рядом, в ящиках из душистого дерева, были разложены по размеру и качеству пурос, регалии, гаванские и манильские сигары; а в раскрытом шкафчике коллекция немецких трубок, чубуков с янтарными, украшенными кораллом мундштуками и наргиле с длинными сафьяновыми шнурами ожидала прихоти или расположения курильщиков.

Альбер сам руководил этой расстановкой, вернее — этим симметричным беспорядком, который после кофе так любят созерцать гости современного завтрака сквозь дым, вырывающийся из их уст и восходящий к потолку длинными причудливыми кольцами.

Без четверти десять вошёл камердинер; он составлял вместе с маленьким грумом по имени Джон, говорившим только по-английски, весь штат прислуги Альбера, хотя повар особняка всегда был к его услугам, а в торжественных случаях — и графский егерь. Этот камердинер, которого звали Жермен и который пользовался полным доверием своего молодого господина, держал в одной руке пачку газет, а в другой связку писем, которую подал Альберу. Альбер небрежно скользнул взглядом по разным посланиям, выбрал два, написанные мелким изящным почерком и вложенные в надушенные конверты, вскрыл их и с некоторым вниманием прочёл.

— Как пришли эти письма? — спросил он.

— Одно почтой, другое принёс лакей госпожи Данглар.

— Дайте знать госпоже Данглар, что я принимаю место, которое она предлагает мне в своей ложе. Постойте; затем, днём, скажите Розе, что, выйдя из Оперы, я поужинаю у неё, как она хочет. Отнесите ей шесть бутылок разного вина — кипрского, хереса и малаги — и бочонок остендских устриц; возьмите их у Бореля и непременно скажите, что это для меня.

— В котором часу, сударь, вы завтракаете?

— Который теперь час?

— Без четверти десять.

— Отлично, в половине одиннадцатого. Дебрэ, быть может, будет вынужден ехать к министру, да и, кроме того (Альбер заглянул в свою записную книжку), — это тот час, что я назначил графу: двадцать первого мая, в половине одиннадцатого; и хотя я не слишком полагаюсь на его обещание, всё же хочу быть точным. Графиня уже встала?

— Если угодно, я справлюсь.

— Да, попросите у неё один из её погребцов с ликёрами, мой неполон; и скажите, что я буду иметь честь навестить её около трёх часов и что прошу позволения представить ей кое-кого.

Камердинер вышел из комнаты. Альбер бросился на диван, сорвал обёртку с двух или трёх газет, взглянул на театральные объявления, скорчил гримасу, увидев, что дают оперу, а не балет; тщетно поискал среди объявлений новый зубной порошок, о котором слыхал, и одну за другой отшвырнул три главные парижские газеты, бормоча:

— Эти газеты с каждым днём становятся всё глупее.

Минуту спустя перед дверью остановился экипаж, и слуга доложил о г-не Люсьене Дебрэ. Высокий молодой человек, со светлыми волосами, ясными серыми глазами и тонкими, плотно сжатыми губами, одетый в синий фрак с чудесно вычеканенными золотыми пуговицами, в белом галстуке, с черепаховым лорнетом на шёлковом шнурке, который он усилием надбровных и скуловых мышц вставлял в глаз, вошёл с полуофициальным видом, не улыбаясь и не говоря ни слова.

— Здравствуйте, Люсьен, здравствуйте, — сказал Альбер, — ваша точность положительно меня пугает. Что я говорю? точность! Вас, кого я ждал последним, вы являетесь без пяти десять, когда назначенный час — половина одиннадцатого! Уж не пало ли министерство?

— Нет, милейший, — ответил молодой человек, усаживаясь на диван, — успокойтесь; мы вечно шатаемся, но никогда не падаем, и я начинаю верить, что мы перейдём в состояние полной неподвижности, а тогда дела Полуострова окончательно нас укрепят.

— Ах, верно; вы изгоняете дона Карлоса из Испании.

— Нет-нет, милейший, не путайте наших планов. Мы препровождаем его на другую сторону французской границы и предлагаем ему гостеприимство в Бурже.

— В Бурже?

— Да, ему не на что особенно жаловаться; Бурж — столица Карла Седьмого. Разве вы не знаете, что вчера об этом знал весь Париж, а накануне это уже просочилось на Биржу, и г-н Данглар (не знаю, какими средствами этот человек ухитряется получать известия так же скоро, как мы) нажил миллион!

— А вы — ещё один орден, ибо я вижу голубую ленточку в вашей петлице.

— Да; мне прислали орден Карла Третьего, — небрежно отозвался Дебрэ.

— Полноте, не притворяйтесь равнодушным, признайтесь, что были рады его получить.

— О, это недурно как завершение туалета. Он очень мило смотрится на застёгнутом чёрном фраке.

— И делает вас похожим на принца Уэльского или на герцога Рейхштадтского.

— Вот потому-то вы и видите меня так рано.

— Оттого, что у вас орден Карла Третьего и вы желаете сообщить мне эту добрую весть?

— Нет, оттого, что я провёл ночь за писанием писем — двадцать пять депеш. Я вернулся домой на рассвете и пытался уснуть; но у меня разболелась голова, и я встал, чтобы часок покататься верхом. В Булонском лесу на меня разом напали скука и голод — два врага, редко являющиеся вместе, но всё же объединившиеся против меня, нечто вроде карло-республиканского союза. Тут я вспомнил, что вы даёте сегодня утром завтрак, — и вот я здесь. Я голоден — накормите меня; мне скучно — развлеките меня.

— Это мой долг как хозяина, — ответил Альбер, звоня в колокольчик, пока Люсьен переворачивал своей тростью с золотым набалдашником газеты, лежавшие на столе. — Жермен, стакан хереса и печенье. А пока, дорогой Люсьен, вот вам сигары — контрабандные, разумеется, — попробуйте их и убедите министра продавать нам такие вместо того, чтобы травить нас капустными листьями.

— Чёрт возьми! Ничего подобного я не сделаю; едва они станут поступать от правительства, как вы найдёте их отвратительными. К тому же это касается не министерства внутренних дел, а финансового ведомства. Обратитесь к г-ну Гуманну, отдел косвенных сборов, коридор А, номер двадцать шесть.

— Честное слово, — сказал Альбер, — вы поражаете меня обширностью своих познаний. Возьмите сигару.

— В самом деле, дорогой Альбер, — ответил Люсьен, закуривая манильскую сигару от розовой свечки, горевшей на прелестной эмалевой подставке, — как вы счастливы, что вам нечего делать. Вы сами не знаете своего благополучия!

— А что делали бы вы, дорогой мой дипломат, — возразил Морсер с лёгким оттенком иронии в голосе, — если бы ничего не делали? Как? личный секретарь министра, погружённый разом в европейские интриги и парижские козни; имея под своей защитой королей, а ещё лучше — королев, партии, которые надо объединять, выборы, которыми надо руководить; извлекая из своего кабинета пером и телеграфом больше пользы, чем Наполеон из своих полей сражений мечом и победами; обладая двадцатью пятью тысячами франков в год, не считая должности; лошадью, за которую Шато-Рено предлагал вам четыреста луидоров и с которой вы не пожелали расстаться; портным, который никогда вас не подводит; имея Оперу, Жокей-клуб и прочие развлечения, — неужели вы не в силах себя развлечь? Что ж, я развлеку вас.

— Каким образом?

— Познакомив вас с новым лицом.

— С мужчиной или с женщиной?

— С мужчиной.

— Я и без того знаю столько мужчин.

— Но этого человека вы не знаете.

— Откуда он — с края света?

— Быть может, ещё дальше.

— Ах, чёрт! Надеюсь, он не привезёт с собой наш завтрак.

— О нет; наш завтрак прибудет из кухни моего отца. Вы голодны?

— Как ни унизительно подобное признание, но да. Впрочем, я обедал у г-на де Вильфора, а судейские всегда угощают прескверными обедами. Можно подумать, что их гложет какое-то раскаяние; замечали ли вы это когда-нибудь?

— Ах, порочьте чужие обеды; вы, министерские, даёте такие великолепные.

— Да; но мы не приглашаем светских людей. Если бы нас не заставляли потчевать кучку деревенских увальней за то, что они мыслят и голосуют заодно с нами, мы бы и не подумали обедать дома, уверяю вас.

— Что ж, выпейте ещё стакан хереса и возьмите ещё печенье.

— Охотно. Ваше испанское вино превосходно. Видите, мы были совершенно правы, усмиряя эту страну.

— Да; но дон Карлос?

— Ну что ж, дон Карлос будет пить бордо, а лет через десять мы женим его сына на маленькой королеве.

— И тогда вы получите орден Золотого Руна, если ещё будете в министерстве.

— Мне кажется, Альбер, вы усвоили нынче утром систему кормить меня дымом.

— Что ж, согласитесь, это лучшее для желудка; но я слышу Бошана в соседней комнате; вы сможете поспорить друг с другом, и время пройдёт незаметно.

— О чём же?

— О газетах.

— Дорогой друг, — сказал Люсьен с видом высочайшего презрения, — разве я когда-нибудь читаю газеты?

— Тогда вы поспорите ещё жарче.

— Господин Бошан, — доложил слуга. — Входите, входите, — сказал Альбер, вставая и идя навстречу молодому человеку. — Вот Дебрэ, который питает к вам отвращение, хотя, по его словам, вас и не читает.

— Он совершенно прав, — ответил Бошан, — ибо я браню его, сам не зная, что он делает. Здравствуйте, кавалер!

— А, вы уже знаете, — сказал личный секретарь, улыбаясь и пожимая ему руку.

— Чёрт возьми!

— И что говорят об этом в свете?

— В каком свете? У нас так много светов в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот тридцать восьмое.

— Во всём политическом свете, одним из вожаков которого вы состоите.

— Говорят, что это вполне справедливо и что, сея столько красного, вам следовало бы пожать немного голубого.

— Полноте, полноте, а ведь недурно! — сказал Люсьен. — Отчего вы не примкнёте к нашей партии, дорогой Бошан? С вашими талантами вы за три-четыре года составили бы себе состояние.

— Я жду лишь одного, прежде чем последовать вашему совету: министра, который продержится в должности полгода. Дорогой Альбер, одно слово, ибо я должен дать передышку бедняге Люсьену. Мы завтракаем или обедаем? Мне надо в Палату, ведь наша жизнь не праздная.

— Вы только завтракаете; я жду двоих, и, как только они явятся, мы сядем за стол.