Chapter 25 of 117

Глава 25. Незнакомец

Снова занялся день, которого Дантес ждал так жадно и нетерпеливо, не смыкая глаз. С первыми лучами света Дантес возобновил поиски. Он опять взобрался на скалистую вершину, куда поднимался накануне вечером, и напряг зрение, стараясь уловить каждую особенность местности; но при свете утреннего солнца она являла тот же дикий, бесплодный вид, что и в угасающих отблесках сумерек.

Спустившись в грот, он поднял камень, наполнил карманы драгоценностями, сложил ларец как можно лучше и надёжнее, посыпал свежим песком то место, откуда он был вынут, и затем тщательно утоптал землю, чтобы придать ей повсюду ровный вид; потом, покинув грот, он вернул камень на место, навалив на него обломки скал и грубые куски осыпающегося гранита, заполнив щели землёй, в которую ловко воткнул быстро растущие растения — дикий мирт и цветущий тёрн, — а затем, бережно полив эти новые насаждения, старательно уничтожил всякий след своих шагов, оставив подступ к пещере таким же диким и нехоженым, каким он его нашёл. Покончив с этим, он с нетерпением стал ждать возвращения своих спутников. Оставаться на Монте-Кристо, чтобы, подобно дракону, стеречь почти неисчислимые богатства, столь неожиданно доставшиеся ему, не отвечало запросам его сердца, которое рвалось вернуться к людям и обрести то положение, могущество и влияние, какие неизменно даёт богатство — эта первая и величайшая из всех сил, доступных человеку.

На шестой день контрабандисты вернулись. Ещё издали Дантес узнал оснастку и повадку «Юной Амелии» и, с притворным усилием доволочив себя до места высадки, встретил своих товарищей уверением, что, хотя ему и намного лучше, чем в час их отплытия, он всё же жестоко страдает от недавнего падения. Затем он осведомился, как прошло их плавание. На это контрабандисты ответили, что, хотя им и удалось благополучно выгрузить товар, едва они с этим справились, как получили известие, что сторожевой корабль только что вышел из тулонского порта и на всех парусах идёт к ним. Это вынудило их спешить изо всех сил, чтобы уйти от врага, и тут им оставалось лишь сокрушаться об отсутствии Дантеса, чьё превосходное умение управлять судном так пригодилось бы им. И в самом деле, преследователь едва не настиг их, когда, к счастью, наступила ночь и позволила им обогнуть мыс Корсики и таким образом ускользнуть от дальнейшей погони. В общем же плавание оказалось достаточно успешным, чтобы удовлетворить всех причастных; а команда, и в особенности Джакопо, выразила глубокое сожаление, что Дантес не разделил с ними прибыль, составившую не менее пятидесяти пиастров на каждого.

Эдмон сохранял поразительное самообладание, не позволив ни малейшему намёку на улыбку выдать себя при перечислении всех выгод, которые он пожал бы, будь он в силах покинуть остров; но, поскольку «Юная Амелия» зашла на Монте-Кристо лишь затем, чтобы забрать его, он в тот же вечер поднялся на борт и отправился с капитаном в Ливорно.

Прибыв в Ливорно, он направился в дом еврея, торговца драгоценными камнями, которому сбыл четыре самых мелких своих бриллианта по пять тысяч франков за каждый. Дантес отчасти опасался, как бы столь ценные камни в руках бедного матроса вроде него не возбудили подозрений; но хитрый покупатель не задал ни одного докучливого вопроса о сделке, приносившей ему круглый барыш по меньшей мере в восемьдесят процентов.

На следующий день Дантес подарил Джакопо совершенно новое судно, присовокупив к дару сотню пиастров, чтобы тот мог обзавестись подходящей командой и прочим необходимым снаряжением, с условием, что он немедленно отправится в Марсель, дабы разузнать о старике по имени Луи Дантес, проживавшем в Мельянских аллеях, а также о молодой женщине по имени Мерседес, жительнице каталанского посёлка.

Джакопо едва верил своим чувствам, получая столь великолепный подарок, который Дантес поспешил объяснить, сказав, что был матросом лишь из прихоти и желания досадить родне, не дававшей ему столько денег, сколько ему хотелось тратить; но что по прибытии в Ливорно он вступил во владение большим состоянием, оставленным ему дядей, единственным наследником которого он был. Превосходное образование Дантеса придавало этому рассказу такой вид совершенной правдоподобности, что Джакопо ни на миг не усомнился в его достоверности.

Срок, на который Эдмон нанялся служить на «Юной Амелии», истёк, и Дантес простился с капитаном, который поначалу пустил в ход всё своё красноречие, чтобы уговорить его остаться в числе команды, но, услышав историю о наследстве, перестал докучать ему.

На следующее утро Джакопо отплыл в Марсель, получив от Дантеса указание встретиться с ним на острове Монте-Кристо.

Проводив Джакопо благополучно из гавани, Дантес приступил к последним прощаниям на борту «Юной Амелии», раздав команде столь щедрое вознаграждение, что снискал себе добрые пожелания всех и изъявления сердечного участия во всём, что его касалось. Капитану он обещал написать, когда определится со своими будущими планами. Затем Дантес отбыл в Геную.

В минуту его прибытия в бухте испытывали небольшую яхту; эту яхту построили по заказу одного англичанина, который, прослышав, что генуэзцы превосходят всех прочих корабелов по берегам Средиземного моря в постройке быстроходных судов, пожелал обзавестись образцом их мастерства; цена, о которой сговорились англичанин и генуэзский корабел, составляла сорок тысяч франков. Дантес, поражённый красотой и достоинствами судёнышка, обратился к его владельцу с просьбой уступить яхту ему, предлагая шестьдесят тысяч франков при условии, что ему позволят вступить во владение немедленно. Предложение было слишком выгодным, чтобы от него отказаться, тем более что человек, для которого предназначалась яхта, отправился путешествовать по Швейцарии и его ждали обратно не ранее чем через три недели или месяц, а к тому времени корабел рассчитывал успеть достроить другую. Сделка, таким образом, состоялась. Дантес отвёл владельца яхты в дом еврея; удалился с последним на несколько минут в небольшую заднюю комнатку, и по их возвращении еврей отсчитал корабелу шестьдесят тысяч франков блестящими золотыми монетами.

Обрадованный корабел затем предложил свои услуги в подборе подходящей команды для судёнышка, но Дантес с многочисленными изъявлениями благодарности отклонил это, сказав, что привык ходить в море совсем один и что главное его удовольствие состоит в том, чтобы управлять яхтой самому; единственное, чем корабел мог бы услужить ему, — это устроить в каюте, у изголовья постели, нечто вроде потайного шкафчика с тремя отделениями, так искусно скрытого, чтобы никто, кроме него самого, не мог его обнаружить. Корабел охотно взялся за поручение и обещал завершить эти тайники к следующему дню, а Дантес представил размеры и чертёж, по которым их надлежало устроить.

Два часа спустя Дантес отплыл из генуэзского порта на глазах у огромной толпы, собравшейся из любопытства поглядеть на богатого испанского вельможу, который предпочитал сам управлять своей яхтой. Но их удивление вскоре сменилось восхищением при виде того безупречного искусства, с каким Дантес правил рулём. Судно, казалось, было одушевлено чуть ли не человеческим разумом, столь послушно повиновалось оно малейшему прикосновению; и Дантесу довольно было недолгого испытания своего прекрасного судёнышка, чтобы признать, что генуэзцы не без причины достигли столь высокой славы в искусстве кораблестроения.

Зрители провожали судёнышко глазами, пока оно оставалось видимым; затем принялись строить догадки о его вероятном назначении. Одни настаивали, что оно держит путь на Корсику, другие — на остров Эльбу; заключались пари на любую сумму, что оно идёт в Испанию; а многие уверенно утверждали, что курс его — на Африку; но никто не подумал о Монте-Кристо.

А именно туда Дантес и направлял своё судно, и на Монте-Кристо он прибыл к исходу вторых суток; его лодка показала себя первоклассным ходоком и покрыла расстояние от Генуи за тридцать пять часов. Дантес тщательно приметил общий вид берега и, вместо того чтобы высадиться в обычном месте, бросил якорь в маленькой бухточке. Остров был совершенно пустынен и не носил никаких следов посещения с тех пор, как он его покинул; сокровище было в точности таким, каким он его оставил.

Рано утром следующего дня он приступил к переноске своих богатств, и ещё до наступления ночи всё его несметное состояние было благополучно уложено в отделения потайного шкафчика.

Прошла неделя. Дантес употребил её на то, чтобы гонять свою яхту вокруг острова, изучая её, как искусный наездник изучает коня, предназначенного им для какого-нибудь важного дела, покуда к концу этого срока он не постиг в совершенстве все её хорошие и дурные качества. Первые Дантес намеревался приумножить, вторые — устранить.

На восьмой день он заметил небольшое судно, шедшее под всеми парусами к Монте-Кристо. Когда оно приблизилось, он узнал в нём лодку, которую подарил Джакопо. Он тотчас подал ей сигнал. Ему ответили, и два часа спустя прибывшее судно стало на якорь подле яхты.

На каждый нетерпеливый вопрос Эдмона о вестях, добытых Джакопо, ждал печальный ответ. Старик Дантес умер, а Мерседес исчезла.

Дантес выслушал эти скорбные известия с наружным спокойствием; но, легко спрыгнув на берег, он дал понять, что желает побыть совсем один. Часа через два он вернулся. Двое из людей с лодки Джакопо перешли на борт яхты, чтобы помочь в управлении ею, и он отдал приказ держать курс прямо на Марсель. К смерти отца он был в некоторой мере готов; но не мог понять, чем объяснить загадочное исчезновение Мерседес.

Не выдав своей тайны, Дантес не мог дать достаточно ясных указаний доверенному лицу. Кроме того, были и иные подробности, которые он желал выяснить, а они были такого свойства, что лишь он один мог разузнать их так, чтобы остаться довольным. Зеркало убедило его во время пребывания в Ливорно, что он не рискует быть узнанным; более того, теперь у него имелись средства прибегнуть к любой личине, какую он сочтёт нужной. И вот в одно прекрасное утро его яхта, сопровождаемая рыбачьей лодочкой, смело вошла в марсельский порт и стала на якорь как раз напротив того места, откуда в незабываемую ночь его отправки в замок Иф он был посажен в лодку, которой предстояло доставить его туда.

Всё же Дантес не мог без содрогания видеть приближение жандарма, сопровождавшего чиновников, отряжённых потребовать у него свидетельство о здоровье, прежде чем яхте позволят сообщаться с берегом; но с тем совершенным самообладанием, которое он приобрёл за время знакомства с Фариа, Дантес хладнокровно предъявил английский паспорт, добытый им в Ливорно, и, поскольку тот давал ему положение, какого не дал бы паспорт французский, ему сообщили, что нет никаких препятствий к его немедленной высадке.

Первым, кто привлёк внимание Дантеса, когда он ступил на Канебьер, был один из матросов «Фараона». Эдмон приветствовал встречу с этим малым — который прежде был одним из его собственных матросов — как верное средство проверить, насколько время изменило его наружность. Направившись прямо к нему, он задал ему множество вопросов о самых разных вещах, внимательно следя при этом за лицом матроса; но ни слово, ни взгляд не выдали, чтобы у того мелькнула хоть малейшая мысль, будто он когда-либо видел прежде того, с кем сейчас беседовал.

Дав матросу монету в благодарность за учтивость, Дантес двинулся дальше; но не успел он сделать и нескольких шагов, как услышал, что тот громко зовёт его остановиться.

Дантес тотчас обернулся к нему.

— Прошу прощения, сударь, — сказал честный малый, чуть не задыхаясь от спешки, — но, полагаю, вы ошиблись; вы хотели дать мне монету в два франка, а глядите — дали двойной наполеондор.

— Благодарю тебя, друг мой. Вижу, я и впрямь сделал пустячную ошибку, как ты говоришь; но в награду за твою честность даю тебе ещё один двойной наполеондор, чтобы ты выпил за моё здоровье да и товарищей своих позвал к себе присоединиться.

Матрос так изумился, что не смог даже поблагодарить Эдмона, чьей удаляющейся фигуре он продолжал глядеть вслед в безмолвном оцепенении. «Какой-нибудь набоб из Индии», — заключил он.

Дантес меж тем шёл своей дорогой. Каждый шаг тяжелил его сердце новым волнением; здесь были его первые и самые неизгладимые воспоминания; ни одного дерева, ни одной улицы не миновал он, что не казались бы полными дорогих и заветных дум. И так он шёл всё дальше, пока не достиг конца улицы Ноай, откуда открывался полный вид на Мельянские аллеи. На этом месте, столь насыщенном нежными и сыновними воспоминаниями, сердце его забилось так, что едва не разорвалось, колени подкосились, туман поплыл перед глазами, и, не ухватись он за одно из деревьев, он неминуемо рухнул бы наземь и был бы раздавлен множеством непрерывно проезжавших там повозок. Однако, овладев собой, он отёр пот со лба и уже не останавливался, пока не очутился у двери того дома, где жил его отец.

Настурции и прочие цветы, которые его отец с такой любовью пестовал, приучая виться под окном, исчезли без следа с верхнего этажа дома.

Прислонившись к дереву, он долго и задумчиво глядел на верхние ярусы ветхого домишки. Затем подошёл к двери и спросил, не сдаются ли здесь комнаты. Хотя ему ответили, что нет, он так настойчиво умолял позволить ему осмотреть жильё на пятом этаже, что, вопреки не раз повторённым уверениям привратника, будто оно занято, Дантесу удалось убедить его подняться к жильцам и испросить дозволения, чтобы некий господин мог взглянуть на их комнаты.

Обитателями скромного жилища оказалась молодая чета, обвенчавшаяся всего неделю назад; при виде их Дантес тяжело вздохнул. Ничто в двух тесных каморках, составлявших это жильё, не осталось таким, каким было при старике Дантесе; даже обои были иные, а старинная утварь, которою в пору Эдмона были уставлены эти комнаты, исчезла вся до последней вещи; лишь четыре стены оставались такими, какими он их покинул.

Кровать нынешних жильцов стояла на том самом месте, где привык держать свою прежний хозяин комнаты; и, как ни силился Эдмон совладать с собою, глаза его наполнились слезами при мысли о том, что именно здесь старик испустил последний вздох, тщетно зовя сына.

Молодые супруги с изумлением смотрели на волнение своего гостя и дивились, видя, как крупные слёзы безмолвно катились одна за другой по его суровому и неподвижному в остальном лицу; но они почувствовали святость его горя и из доброты не стали расспрашивать о его причине, а с врождённой чуткостью оставили его наедине со своею печалью.

Когда он покинул место этих мучительных воспоминаний, оба проводили его вниз по лестнице, повторяя, что надеются вновь увидеть его, когда ему будет угодно, и уверяя, что их убогое жилище всегда будет открыто для него.

Проходя мимо двери на четвёртом этаже, Эдмон помедлил, чтобы осведомиться, живёт ли ещё здесь портной Кадрусс; но ему ответили, что человек, о котором он спрашивает, впал в затруднительное положение и ныне содержит небольшой трактир на дороге из Бельгарда в Бокер.

Узнав адрес того, кому принадлежал дом в Мельянских аллеях, Дантес отправился к нему и под именем лорда Уилмора (это имя и титул значились в его паспорте) купил маленькое жилище за двадцать пять тысяч франков — по меньшей мере на десять тысяч дороже его действительной цены; но запроси владелец хоть полмиллиона, они были бы без колебаний отданы.

В тот же самый день жильцов, занимавших квартиру на пятом этаже дома, ставшего теперь собственностью Дантеса, нотариус, оформивший необходимую передачу купчих и прочих бумаг, честь по чести известил, что новый домовладелец предоставляет им на выбор любые комнаты в доме без малейшей прибавки платы, при условии, что они немедленно освободят те две тесные каморки, которые ныне занимают.

Это странное происшествие вызвало немалое удивление и любопытство в округе Мельянских аллей, и множество догадок носилось в воздухе, но ни одна из них и близко не подходила к истине. Однако то, что довело всеобщее изумление до предела и посрамило любые предположения, была весть о том, что тот самый незнакомец, что поутру посетил Мельянские аллеи, вечером был замечен прогуливающимся в маленькой деревушке каталонцев, а затем видели, как он вошёл в убогую рыбачью хижину и провёл более часа, расспрашивая о людях, которые либо умерли, либо уехали пятнадцать или шестнадцать лет тому назад.

Но на следующий день семейство, у которого добывались все эти сведения, получило щедрый подарок — совершенно новую рыбачью лодку с двумя неводами и шлюпкой в придачу.

Обрадованные получатели этих щедрых даров с радостью излили бы свою благодарность великодушному благодетелю, но они видели лишь, как он, покинув хижину, отдал какие-то распоряжения одному матросу, а затем, легко вскочив в седло, выехал из Марселя через Эксские ворота.