Chapter 23 of 117

Глава 23. Остров Монте-Кристо

Так, наконец, по одному из тех нежданных поворотов судьбы, что порой выпадают тем, кто долго был жертвой злого рока, Дантес готовился получить желанную возможность самым простым и естественным образом высадиться на остров, не навлекая на себя ни малейшего подозрения. Ещё одна ночь — и он будет в пути.

Ночь прошла в лихорадочном смятении, и в её течении перед мысленным взором Дантеса проходили видения, добрые и злые. Стоило ему сомкнуть глаза — и он видел письмо кардинала Спады, начертанное на стене огненными письменами; стоило задремать — и самые дикие грёзы завладевали его умом. Он спускался в гроты, вымощенные изумрудами, с рубиновыми стенами, и своды их горели алмазными сталактитами. Жемчужины падали капля за каплей, как подземные воды сочатся в пещерах. Эдмон, изумлённый, поражённый, наполнял карманы сияющими самоцветами и возвращался к дневному свету — и тут обнаруживал, что все его сокровища обратились в простую гальку. Тогда он пытался вновь войти в чудесные гроты, но они внезапно отступали, тропа превращалась в лабиринт, а затем и вход исчезал, и напрасно он напрягал память в поисках волшебного, таинственного слова, что открыло арабскому рыбаку роскошные пещеры Али-Бабы. Всё было тщетно: сокровище исчезло, вновь вернувшись к тем гениям, у которых он на миг надеялся его отнять.

Наконец настал день, почти столь же лихорадочный, как минувшая ночь, но он привёл разум на помощь воображению, и Дантес смог составить план, дотоле смутный и неопределённый в его голове. Пришёл вечер, а с ним и приготовления к отплытию, и эти хлопоты помогли скрыть волнение Дантеса. Мало-помалу он приобрёл над своими товарищами такую власть, что был почти как командир на борту; и, так как приказания его всегда были ясны, отчётливы и легко исполнимы, товарищи повиновались ему быстро и охотно.

Старый хозяин не вмешивался, ибо и он признал превосходство Дантеса над командой и над самим собой. Он видел в молодом человеке своего естественного преемника и сожалел, что у него нет дочери, дабы связать с собою Эдмона узами более прочными. В семь часов вечера всё было готово, а в десять минут восьмого они обогнули маяк как раз в тот миг, когда на нём вспыхнул огонь. Море было спокойно, и при свежем ветре с юго-востока они плыли под ясным синим небом, где Господь тоже, в свой черёд, зажигал свои маяки, из коих каждый — целый мир. Дантес объявил, что все могут лечь спать, а он останется у руля. Раз мальтиец (так называли Дантеса) сказал это — довольно было и слова, и все довольно отправились по койкам.

Так случалось нередко. Дантес, брошенный из одиночества в мир, часто испытывал властную потребность в уединении; а есть ли уединение более полное и более поэтичное, чем уединение корабля, плывущего в одиночестве по морю во мраке ночи, в безмолвии беспредельности, под оком Небес?

Ныне это уединение было населено его мыслями, ночь озарена его мечтаниями, а безмолвие оживлено его ожиданиями. Когда хозяин проснулся, судно неслось на всех парусах, и все паруса были полны ветром. Они делали почти десять узлов в час. Остров Монте-Кристо громадой вырастал на горизонте. Эдмон передал люгер попечению хозяина и пошёл лечь в свой гамак; но, несмотря на бессонную ночь, он не мог сомкнуть глаз ни на миг.

Два часа спустя он вышел на палубу, когда судно уже собиралось обогнуть остров Эльба. Они как раз поравнялись с Маречаной, за которой лежал плоский, но зеленеющий остров Пьяноза. Вершина Монте-Кристо, окрашенная пылающим солнцем, вырисовывалась на лазурном небе. Дантес приказал рулевому положить руль под ветер, чтобы оставить Пьянозу справа по борту, ибо знал, что этим сократит путь на два-три узла. Около пяти часов вечера остров сделался отчётливо виден, и всё на нём различалось ясно, благодаря той прозрачности воздуха, что свойственна свету заходящего солнца.

Эдмон весьма пристально глядел на нагромождение скал, отливавших всеми оттенками сумерек, от ярчайшего розового до глубочайшего синего; и время от времени щёки его вспыхивали, лоб омрачался, а глаза застилало туманом. Никогда игрок, поставивший на один бросок костей всё своё состояние, не испытывал той муки, какую чувствовал Эдмон в приступах надежды.

Настала ночь, и в десять часов они бросили якорь. «Юная Амелия» первой явилась на условленное место. Несмотря на обычное своё самообладание, Дантес не мог сдержать порыва. Он первым спрыгнул на берег; и, осмелься он, то, подобно Луцию Бруту, «облобызал бы землю, мать свою». Было темно, но в одиннадцать часов посреди океана взошла луна, серебря каждую волну, и затем, «поднявшись высоко», заиграла потоками бледного света на скалистых холмах этого второго Пелиона.

Остров был хорошо знаком команде «Юной Амелии» — то было одно из её постоянных пристанищ. Что до Дантеса, он проходил мимо него в плаваниях в Левант и обратно, но никогда не приставал к нему. Он расспросил Джакопо.

— Где мы проведём ночь? — осведомился он.

— Да на борту тартаны, — ответил моряк.

— А не лучше ли нам в гротах?

— В каких гротах?

— Да в гротах — в пещерах острова.

— Не знаю я никаких гротов, — ответил Джакопо.

Холодный пот выступил на лбу Дантеса.

— Как, на Монте-Кристо нет гротов? — спросил он.

— Никаких.

На миг Дантес онемел; затем он вспомнил, что пещеры эти могли быть засыпаны каким-нибудь обвалом или даже нарочно заложены, ради большей надёжности, кардиналом Спадой. Итак, всё сводилось к тому, чтобы отыскать скрытый вход. Искать ночью было бесполезно, и потому Дантес отложил все розыски до утра. К тому же сигнал, поданный в полулиге от берега, на который «Юная Амелия» ответила таким же сигналом, возвестил, что настал час для дела.

Судно, что теперь приближалось, уверенное ответным сигналом, что всё благополучно, вскоре показалось, белое и безмолвное, как призрак, и бросило якорь в кабельтове от берега.

Затем началась разгрузка. Дантес, работая, размышлял о том крике радости, что одним словом мог бы исторгнуть у всех этих людей, если бы высказал ту единственную, неотступную мысль, которая наполняла его сердце; но, отнюдь не желая выдать эту драгоценную тайну, он почти боялся, что уже сказал слишком много и своим беспокойством, беспрестанными вопросами, дотошными наблюдениями и явной озабоченностью возбудил подозрения. К счастью, хотя бы в этом отношении, его горестное прошлое наложило на лицо его неизгладимую печаль, и проблески весёлости, мелькавшие из-под этой тучи, были поистине лишь мимолётны.

Ни у кого не возникло ни малейшего подозрения; и когда на другой день Дантес, взяв ружьё, порох и дробь, объявил о своём намерении подстрелить нескольких диких коз, что прыгали со скалы на скалу, желание его сочли за страсть к охоте или за любовь к уединению. Однако Джакопо настоял на том, чтобы сопровождать его, и Дантес не стал противиться, опасаясь, что, поступив иначе, навлечёт на себя недоверие. Но не успели они пройти и четверти лиги, как, подстрелив козлёнка, он попросил Джакопо отнести добычу товарищам и попросить их изжарить её, а когда всё будет готово — дать знать выстрелом. Это, да ещё немного сушёных фруктов и фляга монтепульчано, составляли всё меню.

Дантес шёл дальше, время от времени оглядываясь назад и по сторонам. Взойдя на вершину скалы, он увидел в тысяче футов под собою своих товарищей, к которым уже присоединился Джакопо и которые все хлопотали, готовя трапезу, что искусство Эдмона-стрелка обогатило превосходным блюдом.

Эдмон с минуту глядел на них с той грустной и мягкой улыбкой человека, стоящего выше своих ближних.

— Через два часа, — сказал он себе, — эти люди отбудут, разбогатев каждый на пятьдесят пиастров, чтобы вновь рисковать жизнью в надежде добыть ещё пятьдесят; затем они вернутся с состоянием в шестьсот франков и растратят это сокровище в каком-нибудь городе с гордостью султанов и надменностью набобов. Ныне надежда заставляет меня презирать их богатства, кажущиеся мне жалкими. Но, быть может, завтра разочарование так подействует на меня, что я поневоле сочту такое презренное достояние высшим счастьем. О нет! — воскликнул Эдмон. — Этого не будет. Мудрый, непогрешимый Фариа не мог ошибиться в этом одном. Да и лучше умереть, чем влачить далее эту низкую и жалкую жизнь.

Так Дантес, ещё три месяца назад не желавший ничего, кроме свободы, теперь не находил довольно и свободы и жаждал богатства. Причина была не в Дантесе, а в Провидении, которое, ограничив могущество человека, наделило его безграничными желаниями.

Меж тем, пробираясь расселиной между двумя скальными стенами, следуя тропой, промытой потоком и по которой, по всей человеческой вероятности, никогда прежде не ступала нога человека, Дантес приблизился к тому месту, где, по его предположению, должны были находиться гроты. Держась вдоль берега и с серьёзным вниманием осматривая малейший предмет, он подумал, что различает на иных скалах знаки, оставленные рукою человека.

Время, что покрывает все вещественные тела своим мшистым покровом, как облекает всё в мире мысли забвением, казалось, пощадило эти знаки, которые, по-видимому, были нанесены с некоторой правильностью и, вероятно, с определённой целью. Порой знаки скрывались под кустиками мирта, разросшимися в большие, усыпанные цветами кусты, или под паразитическим лишайником. Так что Эдмону приходилось раздвигать ветви или счищать мох, чтобы найти путеводные отметины. Вид этих знаков вновь оживил самые заветные надежды Эдмона. Не сам ли кардинал первым начертал их, дабы они послужили путеводителем его племяннику на случай катастрофы, которую он не мог предвидеть столь полной? Это уединённое место как нельзя лучше отвечало нуждам человека, желавшего зарыть сокровище. Только вот не привлекли ли эти изобличающие знаки иных глаз, кроме тех, для которых были предназначены? И вправду ли тёмный, чудесный остров верно хранил свою драгоценную тайну?

Однако Эдмону, скрытому от товарищей неровностями почвы, показалось, что в шестидесяти шагах от гавани знаки обрываются; притом кончались они не у какого-либо грота. Большой круглый камень, прочно осевший на своём основании, был единственным местом, к которому они, казалось, вели. Эдмон заключил, что, быть может, вместо того чтобы достигнуть конца пути, он лишь обследовал его начало, и потому повернул обратно и пошёл по своим следам.

Меж тем товарищи его приготовили трапезу, набрали воды из родника, разложили фрукты и хлеб и изжарили козлёнка. Как раз в ту минуту, когда они снимали лакомую тушку с вертела, они увидели Эдмона, что с отвагой серны прыгал со скалы на скалу, и подали условленный сигнал. Охотник тотчас переменил направление и быстро побежал к ним. Но пока они следили за его дерзким продвижением, нога Эдмона соскользнула, и они увидели, как он пошатнулся на краю скалы и исчез. Все бросились к нему, ибо все любили Эдмона, несмотря на его превосходство; но Джакопо подоспел первым.

Он нашёл Эдмона лежащим ничком, в крови и почти без чувств. Тот скатился с откоса в двенадцать или пятнадцать футов. Ему влили в горло немного рому, и это средство, прежде столь благотворное для него, произвело то же действие, что и раньше. Эдмон открыл глаза, пожаловался на сильную боль в колене, на тяжесть в голове и жестокие боли в пояснице. Его хотели отнести на берег; но, едва к нему прикоснулись, хотя и под руководством Джакопо, он объявил, с тяжкими стонами, что не в силах вынести, чтобы его двигали.

Понятно, что теперь Дантес не помышлял об обеде, но настоял, чтобы товарищи его, у которых не было причин поститься, отобедали. Что до него самого, он объявил, что нуждается лишь в небольшом отдыхе и что, когда они вернутся, ему станет легче. Матросов не пришлось долго уговаривать. Они были голодны, а запах жареного козлёнка был весьма аппетитен, и морские волки не слишком церемонны. Час спустя они вернулись. Всё, что смог сделать Эдмон, — это проползти шагов двенадцать вперёд, чтобы прислониться к поросшей мхом скале.

Но, вместо того чтобы утихать, боли Дантеса, казалось, только усиливались. Старый хозяин, которому надлежало отплыть поутру, дабы выгрузить свой товар на границе Пьемонта и Франции, между Ниццей и Фрежюсом, уговаривал Дантеса попробовать встать. Эдмон делал великие усилия, чтобы повиноваться; но при каждой попытке падал назад, стеная и бледнея.

— Он сломал рёбра, — сказал вполголоса командир. — Ну да всё равно; он славный малый, и мы не должны его бросать. Попробуем перенести его на борт тартаны.

Дантес, однако, объявил, что предпочтёт умереть на месте, нежели претерпеть муку, которую причиняло ему малейшее движение.

— Что ж, — сказал хозяин, — будь что будет, но пусть никто не скажет, что мы покинули такого доброго товарища, как ты. Мы не отплывём до вечера.

Это немало удивило матросов, хотя ни один не воспротивился. Хозяин был так строг, что впервые они видели, чтобы он отказался от предприятия или хотя бы отсрочил его исполнение. Дантес не желал допустить, чтобы ради него было учинено подобное нарушение установленных и должных правил.

— Нет, нет, — сказал он хозяину, — я оказался неловок, и справедливо, чтобы я поплатился за свою неуклюжесть. Оставьте мне малый запас сухарей, ружьё, порох и пули, чтобы бить козлят или защищаться при нужде, да ещё кирку, чтобы я мог построить себе укрытие, если вы задержитесь с возвращением за мною.

— Но ты умрёшь с голоду, — сказал хозяин.

— Я предпочту это, — отвечал Эдмон, — тем несказанным мукам, что причиняет мне малейшее движение.

Хозяин обернулся к своему судну, которое покачивалось на зыби в маленькой гавани и, с наполовину поднятыми парусами, было бы готово к выходу в море, едва завершится его наряд.

— Что же нам делать, мальтиец? — спросил капитан. — Мы не можем оставить тебя так, и всё же не можем остаться.

— Ступайте, ступайте! — воскликнул Дантес.

— Мы будем в отсутствии по меньшей мере неделю, — сказал хозяин, — и потом нам придётся отклониться от нашего курса, чтобы прийти сюда и забрать тебя снова.

— Послушайте, — сказал Дантес, — если за два-три дня вам встретится какая-нибудь рыбачья лодка, велите ей зайти сюда за мной. Я заплачу двадцать пять пиастров за переезд обратно в Ливорно. Если же не встретите ни одной — возвращайтесь за мною сами. — Хозяин покачал головой.

— Послушайте, капитан Бальди, есть один способ уладить это, — сказал Джакопо. — Отправляйтесь вы, а я останусь и позабочусь о раненом.

— И откажешься от своей доли в предприятии, — сказал Эдмон, — чтобы остаться со мной?

— Да, — сказал Джакопо, — и без малейшего колебания.

— Ты славный малый и добросердечный товарищ, — отвечал Эдмон, — и небо вознаградит тебя за твои великодушные намерения; но я не хочу, чтобы кто-либо оставался со мной. День-два отдыха поставят меня на ноги, и я надеюсь отыскать среди скал кое-какие травы, превосходные от ушибов.

Странная улыбка скользнула по губам Дантеса; он тепло сжал руку Джакопо, но ничто не могло поколебать его решимости остаться — и остаться одному.

Контрабандисты оставили Эдмону всё, что он просил, и подняли паруса, но не без того, чтобы несколько раз обернуться, всякий раз подавая знаки сердечного прощания, на которые Эдмон отвечал лишь рукою, словно не мог пошевелить остальным телом.

Затем, когда они скрылись из виду, он сказал с улыбкой: «Странно, что именно среди таких людей находишь доказательства дружбы и преданности». После этого он осторожно вскарабкался на вершину скалы, откуда открывался ему весь вид на море, и оттуда увидел, как тартана завершила приготовления к отплытию, снялась с якоря и, покачиваясь так же грациозно, как водяная птица перед тем, как взмыть в воздух, подняла паруса.

Через час она совершенно скрылась из виду; во всяком случае, раненому невозможно было более различить её с того места, где он находился. Тогда Дантес поднялся, проворнее и легче, чем козлёнок среди мирта и кустарников этих диких скал, взял ружьё в одну руку, кирку — в другую и поспешил к той скале, у которой обрывались замеченные им знаки.

— А теперь, — воскликнул он, вспомнив сказку об арабском рыбаке, которую поведал ему Фариа, — теперь — сезам, откройся!