Chapter 12 of 117

Глава 12. Отец и сын

Господин Нуартье — ибо это действительно был он, — войдя, проводил слугу взглядом до самых дверей, пока те не затворились, а затем, опасаясь, вероятно, что его подслушают из передней, снова отворил их; и предосторожность оказалась нелишней, о чём свидетельствовало поспешное бегство Жермена, доказавшего тем самым, что и он не был свободен от греха, погубившего наших прародителей. Затем господин Нуартье потрудился закрыть и запереть на задвижку дверь передней, потом дверь спальни и лишь после этого протянул руку Вильфору, который следил за всеми его движениями с изумлением, какого не мог скрыть.

— Ну что же, дорогой мой Жерар, — сказал он молодому человеку, глядя на него весьма многозначительно, — сдаётся мне, ты не слишком-то рад меня видеть?

— Напротив, отец, — ответил Вильфор, — я в восторге; но я так мало ожидал вашего приезда, что он несколько ошеломил меня.

— Однако, друг мой, — возразил господин Нуартье, усаживаясь, — я мог бы сказать тебе то же самое: ты объявляешь мне о своей свадьбе на двадцать восьмое февраля, а третьего марта оказываешься здесь, в Париже.

— И если я приехал, дорогой отец, — сказал Жерар, придвигаясь ближе к господину Нуартье, — не сетуйте, ибо я приехал ради вас, и путешествие моё будет вашим спасением.

— Вот как! — сказал господин Нуартье, вольготно располагаясь в кресле. — В самом деле? Прошу тебя, расскажи мне всё, это должно быть занятно.

— Отец, вы слышали о некоем бонапартистском клубе на улице Сен-Жак?

— Дом пятьдесят три; да, я его вице-председатель.

— Отец, ваше хладнокровие меня ужасает.

— Что поделаешь, мой мальчик, когда человек был объявлен вне закона монтаньярами, бежал из Парижа в возу с сеном, был травим по равнинам Бордо ищейками Робеспьера, он ко многому привыкает. Но продолжай, что там за клуб на улице Сен-Жак?

— А то, что они завлекли туда генерала Кенеля, и генерал Кенель, покинувший свой дом в девять часов вечера, наутро был найден в Сене.

— И кто рассказал тебе эту славную историю?

— Сам король.

— Ну что ж, в обмен на твою историю, — продолжал Нуартье, — я расскажу тебе другую.

— Дорогой отец, мне кажется, я уже знаю, о чём вы собираетесь мне поведать.

— А, ты слышал о высадке императора?

— Тише, отец, умоляю вас — ради вас же самих, как и ради меня. Да, я слышал эту новость и знал её даже раньше, чем вы могли; ибо три дня назад я мчался почтовыми из Марселя в Париж со всей возможной поспешностью, доведённый едва не до отчаяния этим вынужденным промедлением.

— Три дня назад? Ты с ума сошёл. Да ведь три дня назад император ещё не высадился.

— Неважно, я знал о его намерении.

— Откуда же ты узнал?

— Из письма, адресованного вам с острова Эльба.

— Мне?

— Вам; я нашёл его в бумажнике посланца. Попади это письмо в чужие руки, вы, дорогой отец, вероятно, были бы уже расстреляны.

Отец Вильфора рассмеялся.

— Полно, полно, — сказал он, — неужели Реставрация так скоро переймёт императорские замашки? Расстрелян, мой мальчик? Что за нелепость! Где же это письмо, о котором ты говоришь? Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы предположить, что ты дал бы такому пройти мимо тебя.

— Я сжёг его, боясь, как бы не уцелел хоть клочок; ибо это письмо могло привести к вашему осуждению.

— И к крушению твоих собственных видов на будущее, — отозвался Нуартье. — Да, это я легко могу понять. Но мне нечего бояться, покуда есть ты, готовый меня защитить.

— Я делаю больше — я вас спасаю.

— Ты? Право, дело становится всё более и более драматичным — объяснись.

— Мне придётся снова вернуться к клубу на улице Сен-Жак.

— Похоже, этот клуб изрядно докучает полиции. Отчего же они не искали усерднее? Они бы нашли…

— Они не нашли; но они напали на след.

— Да, это обычная фраза; она мне отлично знакома. Когда полиция даёт промах, она объявляет, что напала на след; а правительство терпеливо ожидает того дня, когда она явится с виноватым видом и сообщит, что след потерян.

— Да, но они нашли труп; генерал был убит, а во всех странах это называют убийством.

— Убийством, говоришь? Но ведь ничто не доказывает, что генерала убили. Людей каждый день находят в Сене — они либо сами бросились в неё, либо утонули, не умея плавать.

— Отец, вы прекрасно знаете, что генерал был не из тех, кто топится с отчаяния, и в Сене не купаются в январе месяце. Нет, нет, не обманывайтесь; это было убийство в полном смысле слова.

— И кто же его так назвал?

— Сам король.

— Король! Я полагал, он достаточно философ, чтобы допустить, что в политике убийства не бывает. В политике, друг мой, ты знаешь это не хуже меня, нет людей, а есть идеи; нет чувств, а есть интересы; в политике мы не убиваем человека, мы лишь устраняем препятствие, вот и всё. Хочешь знать, как всё происходило? Что ж, я тебе расскажу. Полагали, что на генерала Кенеля можно положиться; его рекомендовали нам с острова Эльба; один из наших отправился к нему и пригласил его на улицу Сен-Жак, где он найдёт друзей. Он пришёл, и перед ним раскрыли весь план: бегство с Эльбы, предполагаемую высадку и прочее. Когда он всё выслушал и во всей полноте постиг, он ответил, что он роялист. Тогда все переглянулись; с него взяли клятву, и он её дал, но с такой неохотой, что клясться так значило поистине искушать Провидение, — и всё же, несмотря на это, генералу дозволили удалиться свободным — совершенно свободным. Однако домой он не вернулся. Что бы это значило? Да лишь то, друг мой, что, выйдя от нас, он заблудился, вот и всё. Убийство? Право, Вильфор, ты меня удивляешь. Ты, помощник королевского прокурора, строишь обвинение на столь шатких основаниях! Говорил ли я тебе когда-нибудь, когда ты исполнял свою роль роялиста и снёс голову одному из моих единомышленников: «Сын мой, ты совершил убийство»? Нет, я говорил: «Прекрасно, сударь, вы одержали победу; завтра, быть может, настанет наш черёд».

— Но, отец, берегитесь: когда настанет наш черёд, месть наша будет беспощадна.

— Я тебя не понимаю.

— Вы рассчитываете на возвращение узурпатора?

— Рассчитываем.

— Вы ошибаетесь; он не пройдёт и двух лье в глубь Франции, как за ним пустятся в погоню, выследят его и затравят, точно дикого зверя.

— Друг мой, император в эту самую минуту на пути к Гренноблю; десятого или двенадцатого он будет в Лионе, а двадцатого или двадцать пятого — в Париже.

— Народ поднимется.

— Да — чтобы выйти ему навстречу.

— С ним лишь горстка людей, и против него вышлют армии.

— Да — чтобы препроводить его в столицу. Право, дорогой мой Жерар, ты ещё дитя; ты мнишь себя хорошо осведомлённым потому, что телеграф сообщил тебе через три дня после высадки: «Узурпатор высадился в Каннах с несколькими людьми. Его преследуют». Но где он? Что он делает? Ты решительно ничего не знаешь, и вот так его будут гнать до самого Парижа, не спустив ни единого курка.

— Гренобль и Лион — верные города и воздвигнут перед ним непреодолимую преграду.

— Гренобль с восторгом распахнёт перед ним ворота — весь Лион поспешит его приветствовать. Поверь мне, мы осведомлены не хуже тебя, и наша полиция не уступает твоей. Хочешь тому доказательство? Изволь: ты желал скрыть от меня своё путешествие, а между тем я узнал о твоём приезде через полчаса после того, как ты миновал заставу. Ты не назвал своего направления никому, кроме форейтора, а у меня твой адрес, и в доказательство я здесь, в ту самую минуту, когда ты собираешься сесть за стол. Позвони же, будь любезен, чтобы принесли второй прибор — нож, вилку и тарелку, — и мы отобедаем вместе.

— В самом деле! — отозвался Вильфор, глядя на отца с удивлением. — Вы и вправду кажетесь превосходно осведомлённым.

— Э? Дело проще простого. У вас, стоящих у власти, есть лишь те средства, что даёт деньги; у нас же, живущих ожиданием, есть те, что внушает преданность.

— Преданность! — сказал Вильфор с усмешкой.

— Да, преданность; ибо так, я полагаю, зовётся честолюбие, полное надежд.

И отец Вильфора протянул руку к сонетке, чтобы вызвать слугу, которого сын его не звал. Вильфор удержал его за руку.

— Погодите, дорогой отец, — сказал молодой человек, — ещё одно слово.

— Говори.

— Как бы ни была глупа роялистская полиция, ей известна одна ужасная вещь.

— Какая же?

— Приметы человека, который в утро того дня, когда исчез генерал Кенель, явился к нему в дом.

— О, стало быть, наша замечательная полиция это разузнала? И каковы же эти приметы?

— Смуглый цвет лица; волосы, брови и бакенбарды чёрные; синий сюртук, застёгнутый до самого подбородка; розетка офицера Почётного легиона в петлице; шляпа с широкими полями и трость.

— Ага, вот оно как? — сказал Нуартье. — Отчего же тогда они не наложили на него руку?

— Оттого что вчера или третьего дня они потеряли его из виду на углу улицы Кок-Эрон.

— Не говорил ли я тебе, что твоя полиция ни на что не годна?

— Да; но они ещё могут его схватить.

— Верно, — сказал Нуартье, небрежно оглядываясь по сторонам, — верно, если этот человек не будет настороже, но он-то настороже. — И он прибавил с улыбкой: — А потому он произведёт кое-какие перемены в своей наружности.

С этими словами он поднялся, снял сюртук и галстук, подошёл к столу, на котором лежали туалетные принадлежности его сына, намылил лицо, взял бритву и твёрдой рукою сбрил уличающие его бакенбарды. Вильфор наблюдал за ним с тревогой, не лишённой восхищения.

Сбрив бакенбарды, Нуартье переменил причёску; вместо чёрного галстука повязал пёстрый шейный платок, лежавший поверх раскрытого дорожного сундука; вместо синего сюртука, застёгнутого до горла, надел один из сюртуков Вильфора, тёмно-коричневый, с срезанными спереди полами; примерил перед зеркалом узкополую шляпу сына, которая, казалось, пришлась ему совершенно впору, и, оставив свою трость в углу, куда он её поставил, взял тоненький бамбуковый хлыстик, разок-другой рассёк им воздух и прошёлся по комнате той непринуждённой развязной походкой, что составляла одну из главных его особенностей.

— Ну что, — сказал он, обращаясь к изумлённому сыну, когда переодевание было завершено, — как по-твоему, узнает ли меня теперь твоя полиция?

— Нет, отец, — пробормотал Вильфор, — по крайней мере, надеюсь, что нет.

— А теперь, мой мальчик, — продолжал Нуартье, — я полагаюсь на твоё благоразумие: убери всё, что я оставляю на твоё попечение.

— О, положитесь на меня, — сказал Вильфор.

— Да, да; и теперь я верю, что ты был прав и что ты в самом деле спас мне жизнь; будь уверен, я отплачу тебе тем же в своё время.

Вильфор покачал головой.

— Ты всё ещё не убеждён?

— Я по крайней мере надеюсь, что вы ошибаетесь.

— Ты снова увидишь короля?

— Быть может.

— Хочешь ли ты прослыть в его глазах пророком?

— Пророки, предвещающие беду, не в чести при дворе, отец.

— Верно, но однажды им воздают должное; и, положим, при второй реставрации ты прослывёшь тогда великим человеком.

— Что же мне сказать королю?

— Скажи ему вот что: «Государь, вас обманывают насчёт настроения во Франции, насчёт мнений городов и пристрастий армии; тот, кого в Париже вы зовёте корсиканским людоедом, кого в Невере величают узурпатором, в Лионе уже приветствуют как Бонапарта, а в Гренобле — как императора. Вы полагаете, что он выслежен, преследуем, схвачен; а он движется столь же стремительно, как и его орлы. Солдаты, которых вы почитаете умирающими с голоду, изнурёнными усталостью, готовыми дезертировать, слипаются вокруг него, точно снежные хлопья вокруг катящегося и всё ускоряющего свой бег снежного кома. Государь, ступайте, оставьте Францию её истинному властелину, тому, кто приобрёл её не покупкою, но правом завоевания; ступайте, государь, — не оттого, что вы подвергаетесь какой-либо опасности, ибо противник ваш достаточно могуществен, чтобы явить вам милость, — но оттого, что внуку Людовика Святого было бы унизительно быть обязанным жизнью человеку Арколе, Маренго и Аустерлица». Скажи ему это, Жерар; или, вернее, не говори ему ничего. Держи своё путешествие в тайне; не хвались тем, что ты приезжал в Париж сделать или сделал; возвращайся со всею поспешностью; въезжай в Марсель ночью, а в свой дом — с чёрного хода, и там оставайся — тихий, покорный, скрытный и, главное, безобидный; ибо на сей раз, клянусь тебе, мы будем действовать как люди сильные, знающие своих врагов. Ступай, сын мой, ступай, дорогой мой Жерар, и своим повиновением моим отцовским приказаниям — или, если тебе так больше нравится, дружеским советам — ты сохранишь за собою своё место. Это будет, — прибавил Нуартье с улыбкой, — одним из средств, коим ты сможешь во второй раз спасти меня, если политические весы однажды качнутся в другую сторону и вознесут тебя ввысь, низвергнув меня. Прощай, дорогой мой Жерар, и в следующий свой приезд остановись у моих дверей.

Окончив, Нуартье покинул комнату с тем же спокойствием, что отличало его в продолжение всей этой примечательной и тягостной беседы. Вильфор, бледный и взволнованный, подбежал к окну, отодвинул занавеску и увидел, как отец его прошёл, хладнокровный и невозмутимый, мимо двух или трёх людей подозрительного вида, стоявших на углу улицы, быть может, затем, чтобы схватить человека с чёрными бакенбардами, в синем сюртуке и шляпе с широкими полями.

Вильфор стоял, затаив дыхание, и следил за отцом, пока тот не скрылся на улице Бюсси. Тогда он обратился к разбросанным вещам, которые тот оставил, спрятал чёрный галстук и синий сюртук на дно дорожного сундука, забросил шляпу в тёмный чулан, переломил трость на мелкие куски и швырнул их в огонь, надел дорожную фуражку и, кликнув камердинера, одним взглядом пресёк тысячу вопросов, которые тот готов был задать, расплатился по счёту, вскочил в уже поданную карету, узнал в Лионе, что Бонапарт вступил в Гренобль, и среди сумятицы, царившей на всём пути, наконец добрался до Марселя, снедаемый всеми надеждами и страхами, что входят в сердце человека вместе с честолюбием и первыми его успехами.