Chapter 113 of 117

Глава 113. Прошлое

Граф с тяжёлым сердцем покидал дом, где он оставил Мерседес, — вероятно, чтобы больше никогда её не увидеть. Со смертью маленького Эдуарда в Монте Кристо совершилась великая перемена. Достигнув вершины своей мести долгим и извилистым путём, он увидел разверзающуюся перед ним пропасть сомнения. Более того, разговор, только что состоявшийся между ним и Мерседес, пробудил в его сердце столько воспоминаний, что он почувствовал необходимость бороться с ними. Человек с характером графа не мог долго предаваться той меланхолии, которая уживается в заурядных умах, но губит умы возвышенные. Он подумал, что, верно, ошибся в своих расчётах, если теперь находит повод корить самого себя.

— Не мог я обмануться, — говорил он себе, — верно, я смотрю на прошлое в ложном свете. Как! — продолжал он. — Неужто я шёл по ложному пути? Неужто цель, которую я себе поставил, — цель ошибочная? Неужто одного часа довольно, чтобы доказать зодчему, что творение, на котором он основал все свои надежды, было делом невозможным, если не кощунственным? Я не могу примириться с этой мыслью — она свела бы меня с ума. Причина, по которой я ныне недоволен, в том, что у меня нет ясного понимания прошлого. Прошлое, подобно местности, по которой мы идём, становится смутным, по мере того как мы удаляемся. Моё положение подобно положению человека, раненного во сне: он чувствует рану, хотя не может вспомнить, когда её получил.

— Так восстань же, человек возрождённый, расточитель безмерный, пробудившийся спящий, всемогущий провидец, непобедимый миллионщик, — ещё раз пройди мысленно свою прошлую жизнь голода и нищеты, вернись в те места, куда завели тебя судьба и злосчастье и где встретило тебя отчаяние. Слишком много алмазов, слишком много золота и блеска отражает ныне зеркало, в котором Монте Кристо силится разглядеть Дантеса. Спрячь свои алмазы, зарой своё золото, укрой свой блеск, обменяй богатство на бедность, свободу на тюрьму, живое тело на труп!

Рассуждая так, Монте Кристо шёл вниз по улице Кессри. Это была та самая улица, по которой двадцать четыре года назад его вела безмолвная ночная стража; дома, ныне столь весёлые и оживлённые, в ту ночь были тёмны, немы и заперты.

— И всё же это те самые дома, — прошептал Монте Кристо, — только теперь вместо ночи — белый день; это солнце озаряет место и придаёт ему такой отрадный вид.

Он направился к набережной по улице Сен-Лоран и вышел к Таможне; это было то самое место, где он взошёл на судно. Мимо проходила прогулочная лодка с полосатым тентом. Монте Кристо окликнул хозяина, и тот немедля подгрёб к нему с рвением лодочника, надеющегося на хорошую плату.

Погода была великолепная, и прогулка сулила наслаждение. Солнце, красное и пылающее, опускалось в объятия принимающего его океана. Море, гладкое, как хрусталь, лишь изредка возмущалось всплеском рыбы, которую преследовал невидимый враг и которая искала спасения в иной стихии; а на самом краю горизонта виднелись рыбачьи лодки, белые и изящные, как чайки, или торговые суда, идущие к Корсике или к Испании.

Но, невзирая на безмятежное небо, изящно очерченные лодки и золотой свет, в котором купалась вся картина, граф Монте Кристо, закутанный в плащ, мог думать лишь об этом ужасном плавании, подробности которого одна за другой воскресали в его памяти. Одинокий огонёк, горевший в Каталанах; тот первый вид замка Иф, поведавший ему, куда его везут; борьба с жандармами, когда он хотел броситься за борт; его отчаяние, когда он увидел себя побеждённым, и ощущение от прикосновения дула карабина к его лбу — всё это возникло перед ним в живой и страшной действительности.

Подобно ручьям, что летний зной иссушил и что после осенних гроз начинают понемногу сочиться капля за каплей, граф ощутил, как его сердце мало-помалу наполняется той горечью, которая некогда едва не сокрушила Эдмона Дантеса. Ясное небо, стремительные лодки и сияющее солнце исчезли; небеса завесились чёрным, и громадная громада замка Иф показалась призраком смертельного врага. Когда они достигли берега, граф невольно отпрянул в дальний конец лодки, и хозяину пришлось окликнуть его самым сладким своим голосом:

— Сударь, мы у причала.

Монте Кристо вспомнил, что на этом самом месте, на той же скале, его грубо волокли стражники, силой заставляя подниматься по склону, тыча в него штыками. Дантесу этот путь казался очень долгим, но Монте Кристо нашёл его равно коротким. Каждый удар весла словно пробуждал новую вереницу мыслей, которые взлетали вместе с летящими брызгами моря.

С июльской революции в замке Иф не содержали узников; в нём обитала лишь стража, поставленная для пресечения контрабанды. У дверей приезжих ожидал привратник, готовый показать этот памятник любопытства, некогда бывший обителью ужаса.

Граф спросил, остался ли здесь кто-нибудь из прежних тюремщиков; но все они вышли на пенсию или перешли к иному занятию. Привратник, что его сопровождал, служил тут лишь с тысяча восемьсот тридцатого года. Граф посетил свою собственную темницу. Он снова увидел тусклый свет, тщетно пытавшийся проникнуть в узкое отверстие. Взгляд его остановился на месте, где стояла его кровать, с тех пор убранная, а за кроватью новые камни указывали, где был пролом, сделанный аббатом Фариа. Монте Кристо почувствовал, что члены его дрожат; он опустился на бревно.

— Есть ли какие-нибудь предания, связанные с этой тюрьмой, кроме того, что касается отравления Мирабо? — спросил граф. — Ходят ли какие-либо рассказы об этих мрачных обиталищах, в которых трудно поверить, чтобы люди могли когда-либо держать взаперти себе подобных?

— Да, сударь; тюремщик Антуан рассказал мне одно, связанное как раз с этой темницей.

Монте Кристо содрогнулся; Антуан был его тюремщиком. Он почти забыл его имя и лицо, но при упоминании имени вспомнил и его облик, каким привык его видеть: лицо, обрамлённое бородою, коричневая куртка, связка ключей, звяканье которых он словно всё ещё слышал. Граф обернулся, и ему почудилось, что он видит его в коридоре, ещё более тёмном от факела, который нёс привратник.

— Не угодно ли вам послушать эту историю, сударь?

— Да, расскажите, — сказал Монте Кристо, прижимая руку к сердцу, чтобы унять его бешеное биение; ему было страшно услышать свою собственную повесть.

— Эту темницу, — начал привратник, — некоторое время назад занимал, как видно, весьма опасный узник, тем более опасный, что был он полон изобретательности. В то же самое время в замке содержался и другой человек, но тот не был злодеем, а был всего лишь бедным помешанным священником.

— Ах, вот как? Помешанным! — повторил Монте Кристо. — И в чём же состояло его помешательство?

— Он сулил миллионы всякому, кто вернёт ему свободу.

Монте Кристо поднял глаза, но не увидел небес; между ним и небосводом лежала каменная завеса. Он подумал, что не менее плотная завеса застилала глаза тем, кому Фариа предлагал свои сокровища.

— Могли ли узники видеть друг друга? — спросил он.

— О нет, сударь, это было строжайше запрещено; но они обманули бдительность стражи и проделали ход из одной темницы в другую.

— И кто же из них проделал этот ход?

— О, разумеется, тот молодой человек, ведь он был силён и деятелен, тогда как аббат был стар и слаб; к тому же ум его был слишком нетвёрд, чтобы он мог довести какую-нибудь мысль до конца.

— Слепцы! — прошептал граф.

— Как бы там ни было, молодой человек прорыл лаз, как и чем — никто не знает; но он его прорыл, и вот доказательство его труда сохранилось поныне. Видите? — И привратник поднёс факел к стене.

— Ах да, вижу, — проговорил граф голосом, хриплым от волнения.

— И вот эти двое сообщались между собою; сколько времени это длилось — никто не ведает. Однажды старик занемог и умер. А теперь угадайте, что сделал молодой?

— Скажите мне.

— Он перенёс труп и положил его в свою постель, лицом к стене; потом пробрался в опустевшую темницу, заделал вход и залез в мешок, в котором лежал мертвец. Слыхали ли вы когда-нибудь о подобной выдумке?

Монте Кристо закрыл глаза и словно вновь испытал все ощущения, какие он изведал, когда грубая холстина, ещё влажная от холодной росы смерти, коснулась его лица.

Тюремщик продолжал:

— Вот в чём состоял его замысел. Он полагал, что мёртвых хоронят в замке Иф, и, воображая, что над могилой узника не станут особо трудиться, рассчитывал приподнять землю плечами; но, на его несчастье, порядки в замке разрушили его планы. Мёртвых там вовсе не хоронили; к ногам их просто привязывали тяжёлое пушечное ядро и бросали в море. Так и поступили. Молодого человека сбросили с вершины скалы; на другой день на постели нашли труп, и вся правда открылась, ибо люди, исполнявшие эту обязанность, рассказали то, о чём прежде не смели говорить: что в тот миг, когда тело кинули в пучину, они услыхали крик, тотчас же заглушённый водой, в которой он исчез.

Граф дышал с трудом; холодные капли катились по его лбу, и сердце его было полно муки.

— Нет, — пробормотал он, — сомнение, которое я испытал, было лишь началом забвения; но здесь рана вновь раскрывается, и сердце снова жаждет мести. А тот узник, — продолжал он вслух, — о нём после ничего не слышали?

— О нет; разумеется, нет. Вы сами понимаете: должно было случиться одно из двух: либо он упал плашмя, и тогда удар с высоты в девяносто футов убил его наповал, либо он упал стоймя, и тогда тяжесть увлекла его на дно, где он и остался, — бедняга!

— Так вы его жалеете? — сказал граф.

— Ma foi, да; хоть он и был в своей родной стихии.

— Что вы хотите сказать?

— Толковали, будто он был морским офицером, которого заточили за то, что он злоумышлял вместе с бонапартистами.

— Велика истина, — прошептал граф, — огонь не может её сжечь, а вода — утопить! Так бедный моряк живёт в памяти тех, кто рассказывает его повесть; его страшную историю пересказывают у камелька, и дрожь пробегает при описании его полёта по воздуху, чтобы быть поглощённым пучиной. — Затем граф прибавил вслух: — А имя его когда-нибудь стало известно?

— О да; но только как номер тридцать четвёртый.

— О Вильфор, Вильфор, — прошептал граф, — как часто, должно быть, эта сцена преследовала тебя в бессонные часы!

— Не угодно ли вам осмотреть ещё что-нибудь, сударь? — спросил привратник.

— Да, в особенности если вы покажете мне келью бедного аббата.

— А! Номер двадцать седьмой.

— Да, номер двадцать седьмой, — повторил граф, которому словно послышался голос аббата, отвечавшего ему сквозь стену этими самыми словами, когда его спрашивали имя.

— Идёмте, сударь.

— Подождите, — сказал Монте Кристо, — я хочу бросить последний взгляд на эту камеру.

— Это кстати, — отозвался провожатый, — я забыл второй ключ.

— Ступайте за ним.

— Я оставлю вам факел, сударь.

— Нет, унесите его; я вижу в темноте.

— Ба, да вы совсем как номер тридцать четвёртый. Говорили, будто он до того привык к темноте, что мог разглядеть булавку в самом тёмном углу своей темницы.

— Он потратил четырнадцать лет, чтобы этого достичь, — пробормотал граф.

Провожатый унёс факел. Граф сказал правду. Едва прошло несколько секунд, как он уже видел всё так же ясно, как при свете дня. Тогда он огляделся вокруг и в самом деле узнал свою темницу.

— Да, — сказал он, — вот камень, на котором я сиживал; вот след, оставленный моими плечами на стене; вот пятно моей крови, оставшееся с того дня, когда я однажды разбил голову о стену. О, эти цифры, как хорошо я их помню! Я вывел их однажды, чтобы вычислить возраст отца и узнать, застану ли его в живых, и возраст Мерседес, чтобы узнать, застану ли её ещё свободной. Окончив этот расчёт, я на минуту обрёл надежду. Я не рассчитал ни голода, ни неверности! — И горький смех вырвался у графа.

Он увидел мысленным взором погребение своего отца и замужество Мерседес. На другой стене темницы он заметил надпись, белые буквы которой ещё виднелись на зелёной стене:

— «О Боже! — прочёл он, — сохрани мне память!»

— О да, — воскликнул он, — вот единственная моя молитва под конец; я уже не молил о свободе, но о памяти; я страшился обезуметь и всё забыть. О Боже, ты сохранил мне память; благодарю тебя, благодарю тебя!

В это мгновение свет факела отразился на стене; провожатый возвращался; Монте Кристо пошёл ему навстречу.

— Следуйте за мною, сударь. — И, не поднимаясь по лестнице, провожатый повёл его подземным переходом к другому входу. Там Монте Кристо вновь осадило множество мыслей. Первое, что бросилось ему в глаза, был меридиан, начертанный аббатом на стене, по которому тот вычислял время; затем он увидел остатки кровати, на которой умер бедный узник. Вид этого, вместо того чтобы возбудить муку, испытанную графом в темнице, наполнил его сердце нежным и благодарным чувством, и слёзы полились из его глаз.

— Вот здесь держали помешанного аббата, сударь, а вот там пробрался молодой человек, — и провожатый указал на отверстие, которое так и осталось незаделанным. — По виду камня, — продолжал он, — один учёный господин определил, что узники, должно быть, сообщались между собою лет десять. Бедняги! То были, верно, десять тяжких лет.

Дантес достал из кармана несколько луидоров и подал их человеку, который дважды, сам того не ведая, пожалел его. Провожатый принял монеты, полагая, что это всего лишь несколько медяков; но свет факела открыл ему их истинную ценность.

— Сударь, — сказал он, — вы ошиблись: вы дали мне золото.

— Знаю.

Сторож с удивлением взглянул на графа.

— Сударь, — воскликнул он, едва веря своему счастью, — сударь, я не могу понять вашей щедрости!

— О, это очень просто, любезный: я был моряком, и ваш рассказ тронул меня больше, чем тронул бы кого-нибудь другого.

— Что ж, сударь, раз вы так великодушны, я должен вам что-нибудь предложить.

— Что же ты можешь мне предложить, друг мой? Раковины? Плетёнки из соломы? Благодарю!

— Нет, сударь, ни то ни другое; нечто, связанное с этой самой историей.

— В самом деле? Что же это?

— Послушайте, — сказал провожатый. — Я сказал себе: «В камере, где узник провёл пятнадцать лет, всегда что-нибудь да остаётся», и принялся простукивать стену.

— А! — воскликнул Монте Кристо, вспомнив о двух тайниках аббата.

— После долгих поисков я обнаружил, что пол издаёт глухой звук у изголовья кровати и возле очага.

— Да, — сказал граф, — да.

— Я приподнял камни и нашёл…

— Верёвочную лестницу и кое-какие инструменты?

— Откуда вы это знаете? — спросил провожатый в изумлении.

— Я не знаю — я лишь угадываю, потому что подобные вещи обыкновенно находят в камерах узников.

— Да, сударь, верёвочную лестницу и инструменты.

— И они ещё у тебя?

— Нет, сударь; я продал их посетителям, которые сочли их великой редкостью; но кое-что у меня всё же осталось.

— Что же? — спросил граф с нетерпением.

— Что-то вроде книги, написанной на полосах холста.

— Ступай же за ней, любезный; и если это то, на что я надеюсь, ты не пожалеешь.

— Бегу, сударь. — И провожатый вышел.

Тогда граф опустился на колени возле кровати, которую смерть обратила в алтарь.

— О второй мой отец, — воскликнул он, — ты, даровавший мне свободу, знание, богатство; ты, который, подобно существам высшего, нежели мы, порядка, умел постигать науку добра и зла; если в глубине могилы ещё сохраняется в нас нечто, способное отзываться на голос тех, кто остался на земле; если после смерти душа когда-либо вновь посещает места, где мы жили и страдали, — тогда, благородное сердце, возвышенная душа, тогда заклинаю тебя той отеческой любовью, какую ты питал ко мне, тем сыновним послушанием, какое я тебе обещал, — подай мне какой-нибудь знак, какое-нибудь откровение! Избавь меня от остатков сомнения, которое, если не обратится в уверенность, должно обратиться в угрызения совести! — Граф склонил голову и сложил руки.

— Вот, сударь, — раздался голос за его спиной.

Монте Кристо вздрогнул и поднялся. Сторож протягивал ему полосы холста, на которых аббат Фариа излил богатства своего ума. Рукопись эта была великим трудом аббата Фариа о государствах Италии. Граф торопливо схватил её, взгляд его тотчас упал на эпиграф, и он прочёл:

«Ты вырвешь зубы у драконов и растопчешь львов ногами, говорит Господь».

— А! — воскликнул он, — вот мне и ответ. Благодарю, отец мой, благодарю. — И, порывшись в кармане, он достал оттуда небольшой бумажник, в котором лежало десять банковых билетов, по тысяче франков каждый.

— Возьми, — сказал он, — возьми этот бумажник.

— Вы отдаёте его мне?

— Да; но лишь при условии, что ты не откроешь его, пока я не уйду. — И, спрятав у себя на груди только что найденное сокровище, которое было для него дороже самой богатой драгоценности, он бросился прочь по коридору и, добравшись до лодки, крикнул: — В Марсель!

Затем, отплывая, он устремил взгляд на мрачную темницу.

— Горе, — воскликнул он, — тем, кто заточил меня в этой жалкой тюрьме; и горе тем, кто забыл, что я там!

Проплывая мимо Каталанской деревни, граф отвернулся и, спрятав лицо в плащ, прошептал имя женщины. Победа была полной; дважды он одолел свои сомнения. Имя, которое он произнёс голосом, полным нежности, почти любви, было имя Гайде.

Сойдя на берег, граф направился к кладбищу, где он был уверен, что найдёт Морреля. И он сам десять лет назад благоговейно разыскивал одну могилу, разыскивал напрасно. Он, вернувшийся во Францию с миллионами, не сумел отыскать могилу своего отца, умершего от голода. Моррель, правда, поставил крест над этим местом, но крест упал, и могильщик сжёг его, как сжигал всё старое дерево на погосте.

Достойному купцу повезло больше. Умерев на руках своих детей, он был положен ими рядом с женою, опередившей его в вечности на два года. Две большие мраморные плиты, на которых были высечены их имена, лежали по обеим сторонам небольшого, обнесённого решёткой участка, осенённого четырьмя кипарисами. Моррель прислонился к одному из них, машинально устремив взгляд на могилы. Горе его было так глубоко, что он почти лишился сознания.

— Максимилиан, — сказал граф, — не на могилы вам следует смотреть, а туда, — и он указал вверх.

— Мёртвые повсюду, — ответил Моррель, — разве вы сами не сказали мне этого, когда мы покидали Париж?

— Максимилиан, — сказал граф, — в пути вы просили меня позволить вам остаться на несколько дней в Марселе. Вы всё ещё этого желаете?

— У меня нет никаких желаний, граф; только мне кажется, что здесь я проведу время с меньшею мукой, чем где бы то ни было.

— Тем лучше, ибо мне нужно вас покинуть; но ваше слово я увожу с собою, не так ли?

— Ах, граф, я забуду его.

— Нет, вы его не забудете, потому что вы человек чести, Моррель, потому что вы дали клятву и готовы дать её снова.

— О граф, сжальтесь надо мною. Я так несчастен.

— Я знал человека куда несчастнее вас, Моррель.

— Это невозможно!

— Увы, — сказал Монте Кристо, — таково несовершенство нашей природы: мы всегда считаем себя куда несчастнее тех, кто стонет рядом с нами!

— Что может быть горше участи человека, потерявшего всё, что он любил и чего желал на свете?

— Послушайте, Моррель, и вникните в то, что я вам сейчас расскажу. Я знал человека, который, как и вы, возложил все свои надежды на счастье с одной женщиной. Он был молод, у него был старик-отец, которого он любил, была невеста, которую он обожал. Он собирался жениться на ней, как вдруг один из капризов судьбы — который заставил бы нас едва ли не усомниться в благости Провидения, если бы это Провидение впоследствии не открылось нам, доказав, что всё есть лишь средство, ведущее к цели, — один из этих капризов лишил его возлюбленной, того будущего, о котором он мечтал (ибо в своём ослеплении он забывал, что способен читать лишь настоящее), и бросил его в темницу.

— Ах, — сказал Моррель, — из темницы выходят через неделю, через месяц или через год.

— Он пробыл там четырнадцать лет, Моррель, — сказал граф, кладя руку на плечо молодого человека. Максимилиан вздрогнул.

— Четырнадцать лет! — пробормотал он.

— Четырнадцать лет! — повторил граф. — За это время у него было немало минут отчаяния. И он, Моррель, как и вы, считал себя несчастнейшим из людей.

— И что же? — спросил Моррель.

— И что же, в разгар его отчаяния Бог помог ему через людей. Быть может, поначалу он не распознал бесконечного милосердия Господня, но в конце концов запасся терпением и стал ждать. Однажды он чудом покинул тюрьму — преображённый, богатый, могущественный. Первый его крик был об отце; но отец его умер.

— И мой отец умер, — сказал Моррель.

— Да; но ваш отец умер на ваших руках, счастливый, уважаемый, богатый и в преклонных летах; его же отец умер в нищете, в отчаянии, почти усомнившись в Провидении; и когда сын его десять лет спустя стал искать его могилу, могила эта исчезла, и никто не мог сказать: «Здесь покоится отец, которого ты так любил».

— О! — воскликнул Моррель.

— Он был, стало быть, более несчастным сыном, чем вы, Моррель, ибо не мог даже отыскать могилы своего отца.

— Но зато у него оставалась ещё любимая женщина?

— Вы ошибаетесь, Моррель, эта женщина…

— Умерла?

— Хуже того: она изменила и вышла замуж за одного из гонителей своего жениха. Вы видите, стало быть, Моррель, что он был влюблённым несчастнее вас.

— И он нашёл утешение?

— Он нашёл по крайней мере покой.

— И надеется ли он когда-нибудь стать счастливым?

— Он надеется на это, Максимилиан.

Голова молодого человека склонилась на грудь.

— Вы имеете моё слово, — сказал он после минутного молчания, протягивая руку Монте Кристо. — Только помните…

— Пятого октября, Моррель, я буду ждать вас на острове Монте Кристо. Четвёртого в порту Бастии вас будет ждать яхта; она будет называться «Эвр». Вы назовёте своё имя капитану, и он доставит вас ко мне. Условлено — не правда ли?

— Но, граф, вы помните, что пятого октября…

— Дитя, — ответил граф, — не знать цены слову мужчины! Я говорил вам двадцать раз, что если вы пожелаете умереть в тот день, я вам помогу. Моррель, прощайте!

— Вы покидаете меня?

— Да; у меня дела в Италии. Я оставляю вас одного в борьбе с несчастьем — одного с тем сильнокрылым орлом, которого Бог посылает вознести избранных к своим стопам. Сказание о Ганимеде, Максимилиан, не басня, а иносказание.

— Когда вы уезжаете?

— Тотчас же; пароход ждёт, и через час я буду далеко от вас. Проводите меня в гавань, Максимилиан?

— Я весь ваш, граф.

Моррель проводил графа до гавани. Белый пар подымался султаном перьев из чёрной трубы. Пароход вскоре скрылся из виду, и час спустя, как и предсказал граф, едва различался на горизонте среди ночных туманов.