Chapter 106 of 117

Глава 106. Раздел добычи

Квартира на втором этаже дома по улице Сен-Жермен-де-Пре, где Альбер де Морсер приискал жилище для своей матери, была снята некой весьма загадочной особой. То был человек, лица которого не видел даже сам привратник, ибо зимою подбородок его прятался в один из тех больших красных платков, какими укутываются кучера господских выездов в холодную ночь, а летом он неизменно принимался сморкаться как раз в ту минуту, когда подходил к двери. Вопреки обыкновению, за этим господином никто не следил, ибо, поскольку молва называла его особой высокого звания, не терпящей ничьего дерзкого вмешательства, его инкогнито строго соблюдалось.

Посещения его были довольно регулярны, хотя порой он появлялся немного раньше или немного позже назначенного часа; но, как правило, и летом и зимою он вступал во владение своею квартирой около четырёх часов, ночевать же в ней не оставался никогда. Зимою в половине четвёртого сдержанный слуга, на попечении которого находилась эта маленькая квартирка, разводил огонь в камине, а летом в тот же час на стол подавалось мороженое. В четыре часа, как мы уже сказали, прибывала таинственная особа.

Двадцать минут спустя у дома останавливалась карета, из неё выходила дама в чёрном или тёмно-синем платье и всегда под густою вуалью; словно тень, проскальзывала она мимо привратницкой и взбегала по лестнице так легко, что ни единый звук не выдавал прикосновения её ноги. Никто никогда не спрашивал её, куда она идёт. Лицо её, стало быть, как и лицо господина, оставалось совершенно неведомым обоим привратникам, которые по части скромности едва ли имели равных во всей столице. Незачем говорить, что она останавливалась на втором этаже. Затем она особенным образом стучала в некую дверь, которая, впустив её, снова затворялась, и дальше любопытству проникнуть не удавалось. Покидая дом, соблюдали те же предосторожности, что и входя в него. Дама всегда уходила первой, и, едва она садилась в карету, та уносила её — иногда вправо, иногда влево; затем, минут через двадцать, уходил и господин, спрятав лицо в галстук или прикрыв его платком.

На другой день после того, как Монте Кристо посетил Данглара, загадочный жилец явился не в четыре часа пополудни, а в десять утра. Почти тотчас же, без обычного промежутка, подъехал фиакр, и дама под вуалью торопливо взбежала по лестнице. Дверь отворилась, но, прежде чем она успела затвориться, дама воскликнула:

— О, Люсьен! О, друг мой!

Так привратник впервые узнал, что жильца зовут Люсьеном; но, будучи совершенством в своём ремесле, он решил не говорить об этом даже жене.

— Что случилось, милая? — спросил господин, чьё имя выдало волнение дамы. — Скажите же, что случилось.

— О, Люсьен, могу ли я довериться вам?

— Разумеется, вы же знаете, что можете. Но что стряслось? Ваша утренняя записка совершенно сбила меня с толку. Эта поспешность, это необычное свидание. Полно, избавьте меня от тревоги или уж напугайте разом.

— Люсьен, случилось нечто ужасное! — проговорила дама, испытующе взглянув на Люсьена. — Господин Данглар уехал нынче ночью!

— Уехал? Господин Данглар уехал? Куда же он отправился?

— Не знаю.

— Как? Он уехал с намерением не возвращаться?

— Несомненно. В десять часов вечера лошади отвезли его к заставе Шарантон; там его ждала почтовая карета; он сел в неё вместе с камердинером, сказав, что едет в Фонтенбло.

— Так что же вы хотели сказать...

— Погодите — он оставил мне письмо.

— Письмо?

— Да; прочтите его.

И баронесса вынула из кармана письмо и подала его Дебрэ. Прежде чем читать, Дебрэ помедлил, словно стараясь угадать его содержание или, быть может, решая, как ему поступить, каково бы оно ни было. Должно быть, мысли его пришли в порядок за несколько минут, ибо он принялся читать письмо, причинившее столько тревоги сердцу баронессы; вот что там значилось:

«Сударыня и вернейшая супруга».

Дебрэ невольно остановился и взглянул на баронессу, лицо которой залилось краскою.

— Читайте, — сказала она.

Дебрэ продолжал:

«Когда вы получите это письмо, у вас уже не будет мужа. О, не пугайтесь, вы лишитесь его лишь так, как лишились вашей дочери; я хочу сказать, что буду держать путь по одной из тех тридцати или сорока дорог, что ведут за пределы Франции. Я обязан дать вам некоторые объяснения моего поступка, и, поскольку вы женщина, способная вполне меня понять, я их дам. Итак, слушайте. Нынче утром я получил пять миллионов, каковые тут же и выплатил; почти сразу вслед за тем мне предъявили ещё одно требование на ту же сумму; этого кредитора я отсрочил до завтрашнего дня, а сам намерен уехать сегодня, дабы избегнуть этого завтра, которое было бы для меня уж слишком тягостно. Вы ведь понимаете это, не так ли, драгоценнейшая супруга? Я говорю — понимаете, ибо вы осведомлены в моих делах не хуже меня; более того, полагаю, что осведомлены лучше, ибо мне неведомо, куда девалась изрядная доля моего состояния, некогда весьма недурного, тогда как вы, сударыня, я уверен, знаете это превосходно. Ибо женщины наделены безошибочным чутьём; они умеют даже объяснить чудесное посредством некоей алгебры собственного изобретения; но я, разумеющий одни лишь свои цифры, знаю только, что в один прекрасный день эти цифры меня обманули. Восхитились ли вы стремительностью моего падения? Ослепил ли вас слегка внезапный сплав моих слитков? Признаюсь, сам я не видел ничего, кроме огня; будем надеяться, что вы отыскали в золе немного золота. С этой утешительной мыслью я и покидаю вас, сударыня и благоразумнейшая супруга, безо всяких угрызений совести за то, что оставляю вас; у вас остаются друзья, остаётся упомянутая уже зола, а главное — свобода, которую я спешу вам возвратить. И здесь, сударыня, я должен прибавить ещё одно объяснение. Покуда я надеялся, что вы трудитесь на благо нашего дома и на будущность нашей дочери, я философически закрывал глаза; но раз уж вы обратили этот дом в сплошные развалины, я не желаю служить основанием чужого богатства. Вы были богаты, когда я на вас женился, но не слишком уважаемы. Простите мне такую откровенность, но, поскольку письмо это назначено лишь для нас двоих, я не вижу нужды взвешивать слова. Я приумножил наше состояние, и оно продолжало расти в течение последних пятнадцати лет, покуда небывалые и нежданные катастрофы разом его не опрокинули — и, могу заявить по чести, без всякой вины с моей стороны. Вы же, сударыня, заботились единственно о приумножении собственного достатка, и я убеждён, что преуспели. А потому я оставляю вас такою, какою и взял, — богатой, но мало уважаемой. Прощайте! Отныне я тоже намерен трудиться на свой собственный счёт. Примите мою благодарность за поданный вами пример, которому я и намерен последовать.

Ваш преданнейший супруг,

барон Данглар».

Пока Дебрэ читал это длинное и мучительное письмо, баронесса не сводила с него глаз и видела, как он, при всём своём самообладании, раз или два переменился в лице. Окончив чтение, он сложил письмо и снова принял задумчивый вид.

— Ну что же? — спросила госпожа Данглар с легко понятною тревогой.

— Что же, сударыня? — не колеблясь, повторил Дебрэ.

— Какие мысли внушает вам это письмо?

— О, это довольно просто, сударыня; оно внушает мне мысль, что господин Данглар уехал не без подозрительных причин.

— Разумеется; но неужели это всё, что вы имеете мне сказать?

— Я вас не понимаю, — с ледяною холодностью произнёс Дебрэ.

— Он уехал! Уехал, чтобы никогда не вернуться!

— О, сударыня, не думайте этого!

— Говорю вам, он никогда не вернётся. Я знаю его нрав; он непреклонен во всяком решении, принятом ради собственной выгоды. Будь я ему на что-нибудь пригодна, он увёз бы меня с собою; он оставляет меня в Париже, ибо наша разлука ему выгодна; итак, он уехал, и я свободна навеки, — прибавила госпожа Данглар всё тем же молящим тоном.

Дебрэ не отвечал, предоставив ей оставаться в позе тревожного ожидания.

— Ну что же? — сказала она наконец. — Вы мне не отвечаете?

— У меня лишь один вопрос к вам — что вы намерены делать?

— Я сама хотела спросить вас об этом, — ответила баронесса с бьющимся сердцем.

— А, стало быть, вы желаете спросить у меня совета?

— Да, я желаю спросить вашего совета, — сказала госпожа Данглар с тревожным ожиданием.

— В таком случае, если вы желаете последовать моему совету, — холодно произнёс молодой человек, — я посоветовал бы вам отправиться в путешествие.

— В путешествие! — прошептала она.

— Разумеется; как говорит господин Данглар, вы богаты и совершенно свободны. По моему мнению, отъезд из Парижа безусловно необходим после двойной катастрофы — расторгнутого брака мадемуазель Данглар и исчезновения господина Данглара. Свет сочтёт вас брошенной и бедной, ибо жене банкрота никогда не простили бы, вздумай она сохранять видимость богатства. Вам стоит лишь пробыть в Париже недели две, рассказывая всем, что вы покинуты, и поверяя подробности этого бегства лучшим своим друзьям, которые не замедлят разнести молву. Затем вы сможете оставить свой дом, бросив в нём драгоценности и отказавшись от вдовьей доли, и всякий станет превозносить ваше бескорыстие. Все будут знать, что вы покинуты, и сочтут вас к тому же бедной, ибо ваше истинное имущественное положение известно лишь мне одному, и я вполне готов представить отчёт как честный компаньон.

Ужас, с каким слушала это бледная и неподвижная баронесса, был под стать невозмутимому равнодушию, с каким говорил Дебрэ.

— Покинута? — повторила она. — Ах да, я и в самом деле покинута! Вы правы, сударь, и никто не усомнится в моём положении.

Вот и все слова, какие эта гордая и страстно влюблённая женщина могла вымолвить в ответ Дебрэ.

— Но зато вы богаты — да, весьма богаты, — продолжал Дебрэ, вынимая из бумажника какие-то бумаги, которые он разложил на столе. Госпожа Данглар их не видела; она была занята тем, чтобы унять биение сердца и сдержать слёзы, готовые хлынуть. Наконец чувство собственного достоинства взяло верх, и если она не совладала со своим волнением вполне, то по крайней мере не дала пролиться ни единой слезинке.

— Сударыня, — сказал Дебрэ, — вот уже почти полгода, как мы состоим в союзе. Вы внесли основной капитал в сто тысяч франков. Наше товарищество началось в апреле. В мае мы приступили к операциям и в течение месяца выручили четыреста пятьдесят тысяч франков. В июне прибыль составила девятьсот тысяч. В июле мы прибавили миллион семьсот тысяч франков — то был, как вы помните, месяц испанских бумаг. В августе, в начале месяца, мы потеряли триста тысяч франков, но тринадцатого числа возместили убыток, и теперь оказывается, что наши счета, считая с первого дня товарищества по вчерашний, когда я их закрыл, показывают капитал в два миллиона четыреста тысяч франков, то есть по миллиону двести тысяч на каждого. Теперь же, сударыня, — сказал Дебрэ, представляя отчёт с методической точностью биржевого маклера, — у меня в руках остаётся ещё восемьдесят тысяч франков — проценты с этих денег.

— Но, — сказала баронесса, — я думала, что вы никогда не отдаёте деньги в рост.

— Простите, сударыня, — холодно сказал Дебрэ, — у меня было на то ваше дозволение, и я им воспользовался. Итак, на вашу долю приходится сорок тысяч франков, сверх тех ста тысяч, что вы внесли вначале, а всего на вашу долю — миллион триста сорок тысяч франков. Я же, сударыня, из предосторожности изъял ваши деньги ещё третьего дня; как видите, совсем недавно, ибо я постоянно ожидал, что меня призовут представить отчёт. Вот ваши деньги — половина ассигнациями, другая половина чеками на предъявителя. Я говорю «вот», ибо, не считая мой дом достаточно надёжным, а нотариусов достаточно скромными, поскольку недвижимость сама себя выдаёт, а к тому же поскольку вы не вправе владеть ничем помимо мужа, я хранил эту сумму, составляющую теперь всё ваше состояние, в сундуке, спрятанном под тем шкафом, и для большей верности сам его туда упрятал.

— Теперь, сударыня, — продолжал Дебрэ, отпирая сперва шкаф, а затем сундук, — теперь, сударыня, вот восемьсот билетов по тысяче франков каждый, похожих, как вы видите, на большую книгу в железном переплёте; к ним я прибавляю сертификат ренты на двадцать пять тысяч франков; наконец, что до остатка наличными, а его, полагаю, около ста десяти тысяч франков, — вот чек на моего банкира, который, не будучи господином Дангларом, выплатит вам всё сполна, можете быть покойны.

Госпожа Данглар машинально приняла чек, облигацию и груду ассигнаций. Это огромное состояние не бог весть как выглядело на столе. Госпожа Данглар с сухими глазами, но с грудью, вздымавшейся от скрытого волнения, уложила ассигнации в сумочку, сунула сертификат и чек в бумажник и затем, стоя бледная и безмолвная, ждала одного лишь ласкового слова утешения.

Но ждала напрасно.

— Теперь, сударыня, — сказал Дебрэ, — у вас превосходное состояние, доход около шестидесяти тысяч ливров в год, что для женщины, которая, по крайней мере с год, не будет содержать дома, — сумма огромная. Вы сможете тешить любые свои прихоти; а если вдруг найдёте, что дохода вашего недостаточно, то ради прошлого, сударыня, вы можете располагать и моим; я готов предложить вам взаймы всё, чем владею.

— Благодарю вас, сударь, благодарю, — ответила баронесса, — вы забываете, что того, что вы мне сейчас вручили, куда более, чем нужно бедной женщине, которая намерена, по крайней мере на время, удалиться от света.

Дебрэ на миг удивился, но, тотчас овладев собою, поклонился с видом, который словно говорил: «Как вам будет угодно, сударыня».

До этой минуты госпожа Данглар, быть может, ещё на что-то надеялась; но, увидев небрежный поклон Дебрэ и сопровождавший его взгляд, а вместе с ними и его многозначительное молчание, она подняла голову и, без гнева, без порыва, даже без колебаний, сбежала вниз по лестнице, не удостоив последним прощанием того, кто мог расстаться с нею подобным образом.

— Ба! — сказал Дебрэ, когда она ушла. — Прекрасные замыслы! Останется дома, будет читать романы и играть в карты, раз уж на Бирже играть ей больше нельзя.

Затем, взяв свою счётную книгу, он с величайшим тщанием вычеркнул все записи о суммах, которые только что выплатил.

— У меня остаётся тысяча шестьдесят тысяч франков, — сказал он. — Как жаль, что мадемуазель де Вильфор умерла! Она подходила мне во всех отношениях, и я бы на ней женился.

И он спокойно дождался, пока после ухода госпожи Данглар истекли положенные двадцать минут, прежде чем покинуть дом. Всё это время он занимал себя подсчётами, положив часы подле себя.

Асмодей — этот дьявольский персонаж, которого создало бы всякое плодовитое воображение, если бы Лесаж не завладел первенством в своём великом шедевре, — насладился бы редкостным зрелищем, если бы приподнял крышу маленького дома на улице Сен-Жермен-де-Пре в ту минуту, когда Дебрэ подводил свои итоги.

Над комнатой, где Дебрэ делил два с половиною миллиона с госпожой Данглар, была другая, где обитали лица, игравшие слишком заметную роль в описанных нами событиях, чтобы их появление не вызвало некоторого интереса.

В этой комнате находились Мерседес и Альбер.

Мерседес сильно изменилась за последние дни; и не то чтобы даже в дни своего благополучия она одевалась с той пышной роскошью, из-за которой мы перестаём узнавать женщину, когда она предстаёт перед нами в простом и скромном наряде; и не то чтобы она впала в то состояние подавленности, когда невозможно скрыть отпечаток нищеты; нет, перемена в Мерседес состояла в том, что глаза её больше не сверкали, губы не улыбались и в речах теперь была нерешительность там, где прежде слова так свободно слетали с её живого языка.

Не бедность сломила её дух; и не недостаток мужества делал для неё бедность тягостной. Мерседес, хотя и низвергнутая с высокого положения, которое занимала, потерянная в той сфере, что теперь избрала, словно человек, переходящий из ярко освещённого зала в полную тьму, походила на королеву, павшую из дворца в лачугу и, обречённая на строжайшую нужду, не способную ни примириться с глиняной посудой, которую сама принуждена ставить на стол, ни с убогим ложем, ставшим ей постелью.

Прекрасная каталанка и благородная графиня утратила и свой гордый взор, и очаровательную улыбку, ибо вокруг себя видела одну лишь нищету; стены были оклеены серыми обоями, какие выбирают бережливые домовладельцы, поскольку на них не так заметна грязь; пол был без ковра; мебель невольно обращала внимание на жалкую попытку роскоши; словом, всё оскорбляло глаз, привыкший к изяществу и утончённости.

Госпожа де Морсер жила здесь с той поры, как покинула свой дом; вечная тишина этого места угнетала её; всё же, замечая, что Альбер постоянно наблюдает за её лицом, чтобы судить о её чувствах, она принуждала себя изображать однообразную улыбку одних лишь губ, которая в противоположность нежному и лучистому выражению, обычно сиявшему в её глазах, походила на «лунный свет на статуе» — свет без тепла.

Альберу тоже было не по себе; остатки роскоши мешали ему свыкнуться со своим нынешним положением. Стоило ему пожелать выйти без перчаток, как руки его казались слишком белыми; стоило ему захотеть пройтись по городу, как сапоги его выглядели чересчур начищенными. И всё же эти два благородных и умных создания, связанные нерасторжимыми узами материнской и сыновней любви, сумели молча понять друг друга и бережно распорядиться своими запасами, и Альбер смог сказать матери, не вынудив её измениться в лице:

— Матушка, у нас больше нет денег.

Мерседес никогда не знала нужды; в юности она часто говорила о бедности, но между лишением и нуждой, этими словами-синонимами, лежит большая разница.

Среди каталанцев Мерседес желала тысячи вещей, но по-настоящему никогда ни в чём не нуждалась. Пока сети были исправны, они ловили рыбу; а пока продавали рыбу, могли покупать бечёвку для новых сетей. И потом, отрешённая от дружбы, имея лишь одну привязанность, которую нельзя было примешать к её повседневным заботам, она думала о себе — только о себе. На то немногое, что зарабатывала, она жила как могла; теперь же надо было прокормить двоих, а жить было не на что.

Приближалась зима. У Мерседес не было огня в этой холодной и голой комнате — у неё, привыкшей к печам, что нагревали дом от передней до будуара; у неё не было даже единственного цветочка — у той, чьи покои были оранжереей дорогих экзотических растений. Но у неё был сын. До сих пор их поддерживало волнение исполняемого долга. Волнение, как и восторг, порой делает нас нечувствительными к земному. Но волнение улеглось, и они почувствовали, что вынуждены спуститься с мечтаний к действительности; исчерпав идеальное, они поняли, что надо говорить о насущном.

— Матушка, — воскликнул Альбер как раз в ту минуту, когда госпожа Данглар спускалась по лестнице, — давайте, если вам угодно, подсчитаем наши богатства; мне нужен капитал, чтобы строить на нём свои замыслы.

— Капитал — да его нет! — ответила Мерседес с горестной улыбкой.

— Нет, матушка, — капитал в три тысячи франков. И у меня есть мысль устроить на эти три тысячи франков восхитительную жизнь.

— Дитя моё! — вздохнула Мерседес.

— Увы, дорогая матушка, — сказал молодой человек, — я, к несчастью, слишком много истратил ваших денег, чтобы не знать им цену. Эти три тысячи франков — огромная сумма, и я намерен возвести на этом основании чудесную уверенность в будущем.

— Ты так говоришь, милый мальчик; но думаешь ли ты, что нам следует принять эти три тысячи франков? — сказала Мерседес, краснея.

— Думаю, что да, — ответил Альбер твёрдым голосом. — Мы примем их тем охотнее, что их здесь у нас нет; вы ведь знаете, они зарыты в саду маленького дома в аллее Мельян в Марселе. За двести франков мы сможем добраться до Марселя.

— За двести франков? Ты уверен, Альбер?

— О, что до этого, я навёл справки о дилижансах и пароходах, и мои расчёты сделаны. Вы возьмёте место в купе до Шалона. Видите, матушка, я поступаю с вами щедро — тридцать пять франков.

Тут Альбер взял перо и написал:

фр. Купе, тридцать пять франков.......................... 35. От Шалона до Лиона вы поедете на пароходе.. 6. От Лиона до Авиньона (тоже на пароходе)............ 16. От Авиньона до Марселя, семь франков.............. 7. Дорожные расходы, около пятидесяти франков...... 50. Итого.................................................... 114 фр.

— Положим сто двадцать, — прибавил Альбер, улыбаясь. — Видите, я щедр, не правда ли, матушка?

— Но ты, бедное моё дитя?

— Я? Разве вы не видите, что я оставляю себе восемьдесят франков? Молодому человеку роскошь ни к чему; к тому же я знаю, что такое путешествие.

— С почтовой каретой и камердинером?

— Как угодно, матушка.

— Ну, пусть так. Но откуда эти двести франков?

— Вот они, да ещё двести сверх того. Взгляните, я продал часы за сто франков, а цепочку и печатки — за триста. Какое счастье, что украшения стоили дороже самих часов. Всё та же история с излишествами! Теперь, думаю, мы богаты, ибо вместо ста четырнадцати франков, потребных на дорогу, мы располагаем двумястами пятьюдесятью.

— Но мы что-то должны за этот дом?

— Тридцать франков; но я плачу их из своих ста пятидесяти франков — это уж решено, — а так как на дорогу мне нужно только восемьдесят франков, то, как видите, я утопаю в роскоши. Но это ещё не всё. Что вы скажете вот на это, матушка?

И Альбер достал из маленького бумажника с золотыми застёжками — остатка былых своих причуд, а может быть, нежного напоминания об одной из тех загадочных и скрытых под вуалью дам, что стучались когда-то в его дверцу, — Альбер достал из этого бумажника билет в тысячу франков.

— Что это? — спросила Мерседес.

— Тысяча франков.

— Но откуда ты их взял?

— Выслушайте меня, матушка, и не поддавайтесь слишком волнению. — И Альбер, поднявшись, поцеловал мать в обе щеки, а затем стал смотреть на неё. — Вы и вообразить не можете, матушка, какой прекрасной я вас нахожу! — сказал молодой человек, проникнутый глубоким чувством сыновней любви. — Вы поистине самая прекрасная и самая благородная женщина, какую я когда-либо видел!

— Милое дитя! — сказала Мерседес, тщетно силясь удержать слезу, блеснувшую в уголке её глаза. — В самом деле, тебе недоставало лишь несчастья, чтобы моя любовь к тебе обратилась в восхищение. Я не несчастна, покуда у меня есть сын!

— Вот именно, — сказал Альбер, — тут-то и начинается испытание. Знаете ли вы, матушка, что мы решили?

— Разве мы что-нибудь решили?

— Да; решено, что вы будете жить в Марселе, а я уеду в Африку, где заслужу себе право носить то имя, что ношу теперь, вместо того, от которого отрёкся. — Мерседес вздохнула. — Так вот, матушка, я вчера завербовался охотником вместо другого в спаги, — прибавил молодой человек, опуская глаза с некоторым чувством стыда, ибо даже он не сознавал всего величия своего самоуничижения. — Я подумал, что тело моё принадлежит мне и что я вправе его продать. Вчера я занял чужое место. Я продал себя дороже, чем думал, что стою, — прибавил он, пытаясь улыбнуться, — я взял за это две тысячи франков.

— Так эта тысяча франков... — сказала Мерседес, содрогнувшись.

— Половина всей суммы, матушка; другая будет выплачена через год.

Мерседес возвела глаза к небу с выражением, которое невозможно описать, и слёзы, доселе сдерживаемые, теперь уступили её волнению и заструились по щекам.

— Цена его крови! — прошептала она.

— Да, если меня убьют, — сказал Альбер, смеясь. — Но уверяю вас, матушка, я твёрдо намерен защищать свою особу, и никогда ещё не чувствовал столь сильного желания жить, как теперь.

— Милосердное небо!

— К тому же, матушка, отчего вы решили, что меня непременно убьют? Разве убили Ламорисьера, этого Нея Юга? Разве убили Шангарнье? Разве убили Бедо? Разве убили Морреля, которого мы знаем? Подумайте, матушка, какова будет ваша радость, когда вы увидите меня возвращающимся в расшитом мундире! Признаюсь, я рассчитываю выглядеть в нём великолепно и выбрал этот полк единственно из тщеславия.

Мерседес вздохнула, силясь улыбнуться; преданная мать чувствовала, что не должна допустить, чтобы вся тяжесть жертвы легла на её сына.

— Ну вот, теперь вы понимаете, матушка! — продолжал Альбер. — Вам обеспечено более четырёх тысяч франков; на них вы сможете прожить по меньшей мере два года.

— Ты так думаешь? — сказала Мерседес.

Эти слова были произнесены таким скорбным тоном, что их истинный смысл не ускользнул от Альбера; он почувствовал, как забилось его сердце, и, взяв руку матери в свои, нежно сказал:

— Да, вы будете жить!

— Я буду жить! Значит, ты не покинешь меня, Альбер?

— Матушка, я должен ехать, — сказал Альбер твёрдым, спокойным голосом. — Вы слишком любите меня, чтобы желать, чтобы я оставался при вас бесполезным и праздным; к тому же я подписал условие.

— Ты покоряешься собственному желанию и воле неба!

— Не собственному желанию, матушка, а рассудку — необходимости. Разве мы не два отчаявшихся создания? Что для вас жизнь? Ничто. Что жизнь для меня? Очень немного без вас, матушка; ибо, поверьте, если бы не вы, я перестал бы жить в тот день, когда усомнился в отце и отрёкся от его имени. Но я буду жить, если вы обещаете мне не терять надежды; и если вы вверите мне заботу о вашем будущем, вы удвоите мои силы. Тогда я отправлюсь к губернатору Алжира; у него королевское сердце, и он истинный солдат; я расскажу ему свою мрачную повесть. Я попрошу его время от времени обращать на меня взор, и если он сдержит слово и примет во мне участие, то через полгода я стану офицером или погибну. Если я стану офицером, ваша судьба обеспечена, ибо у меня будет довольно денег на нас обоих, и, сверх того, имя, которым мы оба будем гордиться, ибо оно будет нашим собственным. Если же меня убьют — что ж, матушка, тогда и вы сможете умереть, и придёт конец нашим несчастьям.

— Хорошо, — ответила Мерседес своим красноречивым взглядом. — Ты прав, любовь моя; докажем тем, кто следит за нашими поступками, что мы достойны сострадания.

— Но не будем поддаваться мрачным предчувствиям, — сказал молодой человек. — Уверяю вас, мы счастливы или, вернее, будем очень счастливы. Вы женщина, полная и духа, и смирения; я стал прост в своих вкусах и, надеюсь, лишён страстей. Поступив на службу, я разбогатею; поселившись в доме господина Дантеса, вы обретёте покой. Будем же стараться, умоляю вас, — будем стараться быть бодрыми.

— Да, будем стараться, ибо ты должен жить и быть счастливым, Альбер.

— Итак, раздел наш совершён, матушка, — сказал молодой человек, напуская на себя беззаботность. — Теперь мы можем расстаться; идёмте, я закажу вам место.

— А ты, милый мой мальчик?

— Я останусь здесь ещё на несколько дней; надо приучить себя к разлуке. Мне нужны рекомендации и кое-какие сведения об Африке. Я снова присоединюсь к вам в Марселе.

— Что ж, пусть будет так — расстанемся, — сказала Мерседес, кутая плечи в единственную шаль, которую взяла с собой и которая по случайности оказалась дорогой чёрной кашемировой. Альбер поспешно собрал свои бумаги, позвонил, чтобы расплатиться с хозяином за те тридцать франков, что был ему должен, и, предложив матери руку, стал спускаться с нею по лестнице.

Кто-то шёл вниз впереди них, и этот кто-то, услышав шелест шёлкового платья, обернулся.

— Дебрэ! — пробормотал Альбер.

— Вы, Морсер? — отозвался секретарь, останавливаясь на ступенях. Любопытство взяло верх над желанием остаться неузнанным, и его узнали. В самом деле, странно было встретить в этом безвестном углу молодого человека, чьи несчастья наделали в Париже столько шума.

— Морсер! — повторил Дебрэ. Затем, различив в полумраке ещё молодую фигуру под вуалью — госпожу де Морсер:

— Простите, — прибавил он с улыбкой, — я вас покидаю, Альбер. — Альбер понял, о чём он подумал.

— Матушка, — сказал он, оборачиваясь к Мерседес, — это господин Дебрэ, секретарь министра внутренних дел, некогда мой друг.

— Как это некогда? — пробормотал Дебрэ. — Что вы хотите сказать?

— Я говорю так, господин Дебрэ, потому что теперь у меня нет друзей, да их и не должно быть. Благодарю вас за то, что вы меня узнали, сударь. — Дебрэ шагнул вперёд и сердечно пожал руку своего собеседника.

— Поверьте, дорогой Альбер, — сказал он со всем волнением, на какое был способен, — поверьте, я глубоко сочувствую вашим несчастьям, и если я хоть чем-нибудь могу быть вам полезен, я весь к вашим услугам.

— Благодарю вас, сударь, — сказал Альбер с улыбкой. — Даже в наших несчастьях мы ещё достаточно богаты, чтобы ни в чьей помощи не нуждаться. Мы покидаем Париж, и, оплатив дорогу, будем иметь пять тысяч франков.

Кровь бросилась в виски Дебрэ, у которого в бумажнике лежал миллион; и как ни был он лишён воображения, он не мог не подумать о том, что тот же дом ещё недавно вмещал двух женщин, одна из которых, обесчещенная по заслугам, ушла из него нищей, унося под плащом полтора миллиона, тогда как другая, поражённая незаслуженно, но возвышенная в своём несчастье, оставалась богата лишь несколькими денье. Это сравнение поколебало его обычную учтивость, философия, свидетелем которой он стал, ужаснула его; он пробормотал несколько общих любезностей и сбежал вниз по лестнице.

В тот день министерским писцам и подчинённым немало досталось от его дурного расположения духа. Но в ту же ночь он сделался обладателем прекрасного особняка на бульваре Мадлен и пятидесяти тысяч ливров годового дохода.

На следующий день, как раз когда Дебрэ подписывал купчую, то есть около пяти часов пополудни, госпожа де Морсер, нежно обняв сына, села в купе дилижанса, дверца которого за ней захлопнулась.

Один человек стоял, укрывшись, в банкирском доме Лаффита, за одним из маленьких сводчатых окошек, что устроены над каждой конторкой; он видел, как Мерседес вошла в дилижанс, видел и то, как удалился Альбер. Тогда он провёл рукой по лбу, омрачённому сомнением.

— Увы! — воскликнул он. — Как мне вернуть счастье, которое я отнял у этих несчастных, ни в чём не повинных созданий? Да поможет мне Бог!