Chapter 103 of 117

Глава 103. Максимилиан

Вильфор поднялся, наполовину устыдившись того, что его застали в столь исступлённом порыве горя. Страшная должность, которую он занимал двадцать пять лет, сделала из него нечто большее или меньшее, чем человек. Взгляд его, поначалу блуждавший, остановился на Морреле.

— Кто вы, сударь, — спросил он, — что забываете, будто не так входят в дом, поражённый смертью? Ступайте, сударь, ступайте!

Но Моррель стоял недвижимо; он не мог отвести глаз от смятой постели и от бледного тела юной девушки, лежавшей на ней.

— Ступайте!.. Вы слышите? — повторил Вильфор, в то время как д'Авриньи двинулся, чтобы вывести Морреля. Максимилиан с минуту смотрел на тело, обвёл взглядом всю комнату, затем перевёл его на обоих мужчин; он открыл было рот, чтобы заговорить, но, не находя слов для несметного множества мыслей, теснившихся в его мозгу, вышел, запустив руки в волосы с таким выражением, что Вильфор и д'Авриньи, на мгновение отвлечённые от поглощавшего их предмета, обменялись взглядами, словно говорившими: «Он безумен!»

Но не прошло и пяти минут, как лестница застонала под необычайной тяжестью. Показался Моррель, со сверхчеловеческой силой нёсший наверх кресло, в котором сидел Нуартье. Достигнув площадки, он поставил кресло на пол и стремительно вкатил его в комнату Валентины. Совершить это можно было лишь благодаря противоестественной силе, порождённой сильнейшим возбуждением. Но самым страшным зрелищем был сам Нуартье, которого подкатывали к постели: лицо его выражало всё, что он чувствовал, а глаза заменяли ему все прочие утраченные способности. Это бледное лицо и пылающий взгляд показались Вильфору жутким видением. Всякий раз, как ему приходилось сталкиваться с отцом, случалось что-нибудь ужасное.

— Смотрите, что они сделали! — вскричал Моррель, одной рукой опираясь на спинку кресла, а другую простирая к Валентине. — Смотрите, отец мой, смотрите!

Вильфор отступил и с изумлением поглядел на молодого человека, почти незнакомого ему, который называл Нуартье своим отцом. В это мгновение вся душа старика, казалось, сосредоточилась в его глазах, налившихся кровью; жилы на шее вздулись; щёки и виски побагровели, словно его поразил приступ падучей; недоставало лишь одного — крика. И крик этот исходил, если можно так выразиться, из самих его пор — крик, страшный своим безмолвием. Д'Авриньи бросился к старику и дал ему вдохнуть сильнодействующее средство.

— Сударь, — воскликнул Моррель, схватив влажную руку паралитика, — они спрашивают, кто я и по какому праву нахожусь здесь. О, вы это знаете, скажите им, скажите им! — И голос молодого человека прервался рыданиями.

Что до старика, грудь его вздымалась от прерывистого дыхания. Можно было подумать, что он переживает муки, предшествующие смерти. Наконец, счастливее молодого человека, который рыдал без слёз, Нуартье заплакал, и слёзы заблестели в его глазах.

— Скажите им, — произнёс Моррель хриплым голосом, — скажите им, что я её жених. Скажите, что она была моей возлюбленной, моей благородной девушкой, моим единственным сокровищем на свете. Скажите им... о, скажите им, что это тело принадлежит мне!

Молодой человек, сломленный тяжестью своей муки, тяжело рухнул на колени перед постелью, вцепившись в неё пальцами с судорожной силой. Д'Авриньи, не в силах вынести зрелища этого трогательного волнения, отвернулся; а Вильфор, не требуя более никаких объяснений, влекомый к молодому человеку той неодолимой силой, что притягивает нас к тем, кто любил людей, которых мы оплакиваем, протянул к нему руку.

Но Моррель ничего не видел; он схватил руку Валентины и, не в силах плакать, изливал свою муку в стонах, кусая простыни. Некоторое время в этой комнате не слышалось ничего, кроме рыданий, восклицаний и молитв. Наконец Вильфор, самый сдержанный из всех, заговорил:

— Сударь, — обратился он к Максимилиану, — вы говорите, что любили Валентину, что были помолвлены с нею. Я ничего не знал об этой помолвке, об этой любви, но я, её отец, прощаю вас, ибо вижу, что горе ваше искренне и глубоко; к тому же собственная моя скорбь слишком велика, чтобы в сердце моём нашлось место для гнева. Но вы видите, что ангел, на которого вы надеялись, покинул эту землю — ей более нет дела до людского поклонения. Проститесь же в последний раз, сударь, с её печальными останками; возьмите ещё раз в свою руку ту руку, которой надеялись обладать, и затем расстаньтесь с нею навеки. Валентине теперь надобно лишь служение священника.

— Вы ошибаетесь, сударь, — вскричал Моррель, приподнявшись на одном колене, и сердце его пронзила боль, более острая, чем всё, что он испытал прежде, — вы ошибаетесь; Валентине, умершей так, как она умерла, нужен не только священник, но и мститель. Вы, господин де Вильфор, посылайте за священником; я же буду мстителем.

— Что вы хотите этим сказать, сударь? — спросил Вильфор, содрогаясь от новой мысли, внушённой бредом Морреля.

— Я говорю вам, сударь, что в вас существуют два человека; отец скорбел довольно, теперь пусть королевский прокурор исполнит свой долг.

Глаза Нуартье засверкали, и д'Авриньи приблизился.

— Господа, — сказал Моррель, читая всё, что проносилось в умах свидетелей этой сцены, — я знаю, что говорю, и вы знаете так же хорошо, как и я, что я собираюсь сказать: Валентина убита!

Вильфор поник головой, д'Авриньи подошёл ещё ближе, а Нуартье глазами сказал: «Да».

— Так вот, сударь, — продолжал Моррель, — в наши дни никто не может исчезнуть насильственной смертью без того, чтобы не было произведено дознание о причинах этого исчезновения, даже если бы это и не была юная, прекрасная и обожаемая девушка, какою была Валентина. Итак, господин королевский прокурор, — произнёс Моррель с возрастающей горячностью, — здесь не может быть никакого снисхождения; я обличаю преступление; ваше дело — отыскать убийцу.

Неумолимые глаза молодого человека вопрошали Вильфора, который, со своей стороны, переводил взгляд с Нуартье на д'Авриньи. Но вместо сочувствия в глазах доктора и отца он видел лишь выражение столь же непреклонное, как и у Максимилиана.

— Да, — подтвердил старик.

— Несомненно, — сказал д'Авриньи.

— Сударь, — произнёс Вильфор, силясь противостоять этому тройному натиску и собственному волнению, — сударь, вы обманываетесь; здесь никто не совершает преступлений. Меня поразила судьба. Это ужасно, поистине, но здесь никого не убивают.

Глаза Нуартье вспыхнули яростью, и д'Авриньи приготовился говорить. Однако Моррель простёр руку и повелел молчать.

— А я говорю, что здесь совершаются убийства, — сказал Моррель, чей голос, хотя и понизившийся, не потерял ни капли своей страшной отчётливости, — я говорю вам, что это уже четвёртая жертва за последние четыре месяца. Я говорю вам, что на жизнь Валентины покушались ядом четыре дня назад, хотя она и спаслась благодаря предосторожностям господина Нуартье. Я говорю вам, что доза была удвоена, яд переменён, и что на сей раз он подействовал. Я говорю вам, что вы знаете всё это так же хорошо, как и я, ибо этот господин предупреждал вас — и как врач, и как друг.

— О, вы бредите, сударь, — воскликнул Вильфор, тщетно пытаясь вырваться из сети, в которую он попался.

— Я брежу? — сказал Моррель. — Что ж, тогда я взываю к самому господину д'Авриньи. Спросите его, сударь, помнит ли он слова, которые произнёс в саду этого дома в ночь смерти госпожи де Сен-Меран. Вы думали, что одни, и говорили о той трагической смерти, и роковой рок, о котором вы тогда упомянули, — тот же самый, что стал причиной убийства Валентины.

Вильфор и д'Авриньи обменялись взглядами.

— Да, да, — продолжал Моррель, — вспомните эту сцену, ибо слова, которые, как вы думали, были доверены лишь безмолвию и уединению, достигли моих ушей. Разумеется, став свидетелем преступного равнодушия, выказанного господином де Вильфором к собственным родным, я должен был бы донести на него властям; тогда я не был бы соучастником твоей смерти, каков я теперь, милая, возлюбленная Валентина; но соучастник станет мстителем. Это четвёртое убийство очевидно всем, и если твой отец покинет тебя, Валентина, то я — и я в том клянусь — буду преследовать убийцу.

И на сей раз, словно природа наконец сжалилась над этим могучим телом, едва не разорвавшимся от собственного напряжения, слова замерли у Морреля в горле; грудь его вздымалась; слёзы, столь долго ему непокорные, хлынули из глаз; и он рыдая упал на колени возле постели.

Тогда заговорил д'Авриньи.

— И я тоже, — воскликнул он вполголоса, — я присоединяюсь к господину Моррелю в требовании правосудия за преступление; кровь моя кипит при мысли, что я малодушной уступкой ободрил убийцу.

— О, милосердное небо! — прошептал Вильфор. Моррель поднял голову и, прочтя во взгляде старика, сверкавшем неестественным блеском:

— Постойте, — сказал он, — господин Нуартье хочет говорить.

— Да, — подтвердил Нуартье с выражением тем более страшным, что все его способности сосредоточились в этом взгляде.

— Вы знаете убийцу? — спросил Моррель.

— Да, — ответил Нуартье.

— И вы укажете нам его? — воскликнул молодой человек. — Слушайте, господин д'Авриньи, слушайте!

Нуартье поглядел на Морреля с одной из тех печальных улыбок, которые столь часто радовали Валентину, и тем приковал к себе его внимание. Затем, устремив глаза собеседника на свои, он перевёл взгляд к двери.

— Вы хотите, чтобы я ушёл? — печально спросил Моррель.

— Да, — ответил Нуартье.

— Увы, увы, сударь, сжальтесь надо мною!

Глаза старика оставались устремлёнными на дверь.

— Могу ли я хотя бы вернуться? — спросил Моррель.

— Да.

— Должен ли я уйти один?

— Нет.

— Кого мне взять с собою? Прокурора?

— Нет.

— Доктора?

— Да.

— Вы желаете остаться наедине с господином де Вильфором?

— Да.

— Но поймёт ли он вас?

— Да.

— О, — сказал Вильфор, несказанно обрадованный мыслью, что дознание будет вестись им одним, — о, будьте покойны, я понимаю моего отца.

Произнося эти слова с выражением радости, он в то же время яростно стиснул зубы.

Д'Авриньи взял молодого человека под руку и вывел его из комнаты. Тогда в доме воцарилась тишина более чем смертная. По прошествии четверти часа послышались нетвёрдые шаги, и Вильфор появился в дверях той комнаты, где оставались д'Авриньи и Моррель, один погружённый в размышления, другой — в горе.

— Вы можете войти, — сказал он и повёл их обратно к Нуартье.

Моррель внимательно поглядел на Вильфора. Лицо его было мертвенно-бледно, крупные капли катились по нему, а в пальцах он держал обрывки гусиного пера, изорванного им в клочья.

— Господа, — произнёс он хриплым голосом, — дайте мне честное слово, что эта ужасная тайна навеки останется погребённой между нами!

Оба отшатнулись.

— Я умоляю вас... — продолжал Вильфор.

— Но, — сказал Моррель, — виновный... убийца... злодей...

— Не тревожьтесь, сударь; правосудие свершится, — сказал Вильфор. — Отец мой открыл мне имя виновного; отец мой жаждет мести не менее вашего, и всё же даже он заклинает вас, как и я, сохранить эту тайну. Не так ли, отец?

— Да, — решительно ответил Нуартье.

У Морреля вырвалось восклицание ужаса и изумления.

— О, сударь, — сказал Вильфор, удерживая Максимилиана за руку, — если отец мой, человек непреклонный, обращается к вам с этой просьбой, то это оттого, что он знает, будьте уверены, что Валентина будет страшно отомщена. Не правда ли, отец?

Старик сделал утвердительный знак. Вильфор продолжал:

— Он знает меня, и я дал ему слово. Будьте покойны, господа, что не пройдёт и трёх дней — в меньший срок, чем потребовало бы правосудие, — как месть, которую я свершу за убийство моего дитяти, будет такова, что заставит содрогнуться самое смелое сердце.

И, произнося эти слова, он скрежетал зубами и сжимал бесчувственную руку старика.

— Будет ли исполнено это обещание, господин Нуартье? — спросил Моррель, меж тем как д'Авриньи вопрошающе поглядел на старика.

— Да, — ответил Нуартье с выражением зловещей радости.

— Поклянитесь же, — сказал Вильфор, соединяя руки Морреля и д'Авриньи, — поклянитесь, что пощадите честь моего дома и предоставите мне отомстить за моё дитя.

Д'Авриньи отвернулся и произнёс едва слышное «да», но Моррель, высвободив руку, бросился к постели и, прижав своими губами холодные губы Валентины, поспешно вышел, испустив долгий, глубокий стон отчаяния и муки.

Мы уже говорили, что все слуги разбежались. Господин де Вильфор был поэтому вынужден просить господина д'Авриньи взять на себя все хлопоты, сопряжённые со смертью в большом городе, тем более со смертью при столь подозрительных обстоятельствах.

Страшно было видеть безмолвную муку, немое отчаяние Нуартье, по щекам которого беззвучно катились слёзы. Вильфор удалился в свой кабинет, а д'Авриньи отправился за врачом мэрии, чья обязанность — осматривать тела после кончины и которого называют не иначе как «врачом мёртвых». Господина Нуартье никак нельзя было убедить покинуть внучку. По прошествии четверти часа господин д'Авриньи вернулся со своим собратом; они нашли наружные ворота запертыми, и ни одного слуги не осталось в доме; сам Вильфор был вынужден им отворить. Но он остановился на площадке; у него недостало духу вновь войти в комнату смерти. Итак, оба врача вошли туда одни. Нуартье был возле постели, бледный, недвижимый и безмолвный, как самый труп. Окружной врач приблизился с равнодушием человека, привыкшего проводить половину своей жизни среди мёртвых; затем он приподнял простыню, покрывавшую лицо, и слегка приоткрыл губы.

— Увы, — сказал д'Авриньи, — она и вправду мертва, бедное дитя!

— Да, — лаконично ответил врач, опуская приподнятую простыню. Нуартье издал какой-то хриплый, клокочущий звук; глаза старика сверкнули, и добрый врач понял, что он желает видеть своё дитя. Он поэтому подошёл к постели и, пока его спутник погружал пальцы, которыми касался губ покойницы, в раствор хлорной извести, открыл спокойное и бледное лицо, походившее на лицо спящего ангела.

Слеза, показавшаяся в глазу старика, выразила его благодарность врачу. Затем врач мёртвых положил своё разрешение на угол стола и, исполнив свой долг, был выведен д'Авриньи. Вильфор встретил их у двери своего кабинета; в нескольких словах поблагодарив окружного врача, он обернулся к д'Авриньи и сказал:

— А теперь священник.

— Есть ли какой-нибудь особый священник, которого вы желали бы призвать помолиться над Валентиной? — спросил д'Авриньи.

— Нет, — сказал Вильфор, — приведите ближайшего.

— Ближайший, — сказал окружной врач, — это добрый итальянский аббат, живущий по соседству с вами. Не зайти ли мне к нему по дороге?

— Д'Авриньи, — сказал Вильфор, — будьте так добры, прошу вас, сопроводите этого господина. Вот ключ от двери, чтобы вы могли входить и выходить, когда пожелаете; вы приведёте с собою священника и обяжете меня, введя его в комнату моего дитяти.

— Вы хотите его видеть?

— Я хочу лишь остаться один. Вы меня извините, не правда ли? Священник поймёт скорбь отца.

И господин де Вильфор, отдав ключ д'Авриньи, ещё раз простился со странным врачом и удалился в свой кабинет, где принялся за работу. Для иных натур труд — лекарство от всех горестей.

Когда врачи вышли на улицу, они увидели человека в сутане, стоявшего на пороге соседнего дома.

— Вот тот аббат, о котором я говорил, — сказал врач д'Авриньи. Д'Авриньи обратился к священнику.

— Сударь, — сказал он, — расположены ли вы оказать великую услугу несчастному отцу, только что потерявшему дочь? Я говорю о господине де Вильфоре, королевском прокуроре.

— А, — сказал священник с явственным итальянским выговором, — да, я слышал, что в этом доме смерть.

— Тогда мне нет нужды говорить вам, какого рода услуги он от вас требует.

— Я и сам собирался предложить себя, сударь, — сказал священник, — наше призвание в том, чтобы предупреждать наши обязанности.

— Это молодая девушка.

— Я знаю, сударь; слуги, бежавшие из дома, известили меня об этом. Знаю я и то, что имя её Валентина, и я уже молился за неё.

— Благодарю вас, сударь, — сказал д'Авриньи, — раз уж вы приступили к своему священному служению, соблаговолите продолжить его. Придите и бодрствуйте у тела усопшей, и всё это несчастное семейство будет вам признательно.

— Я иду, сударь; и не колеблясь скажу, что ничьи молитвы не будут более пламенными, чем мои.

Д'Авриньи взял священника за руку и, не встретив Вильфора, занятого в своём кабинете, они достигли комнаты Валентины, которую следующей ночью должны были занять служители похоронного бюро. При входе в комнату глаза Нуартье встретились с глазами аббата, и он, без сомнения, прочёл в них некое особое выражение, ибо остался в комнате. Д'Авриньи поручил вниманию священника как живого, так и мёртвую, и аббат обещал посвятить свои молитвы Валентине, а свою заботу — Нуартье.

Несомненно, для того чтобы его не тревожили во время исполнения священного долга, священник, едва д'Авриньи удалился, поднялся и запер на задвижку не только дверь, через которую только что вышел доктор, но и ту, что вела в комнату госпожи де Вильфор.