Chapter 100 of 117

Глава 100. Видение

Как королевский прокурор и сообщил госпоже Данглар, Валентина всё ещё не оправилась. Изнурённая усталостью, она и вправду не покидала постели; и здесь, в своей комнате, из уст госпожи де Вильфор она узнала обо всех тех странных событиях, о которых мы уже рассказали, — о бегстве Эжени и об аресте Андреа Кавальканти, или, вернее, Бенедетто, а также о выдвинутом против него обвинении в убийстве. Но Валентина была так слаба, что этот рассказ едва ли произвёл на неё то впечатление, какое произвёл бы, будь она в обычном своём здравии. По правде говоря, в её мозгу теснились лишь смутные образы да расплывчатые видения, перемешанные с диковинными грёзами, которые одни только и представали перед её глазами.

Днём восприятие Валентины оставалось довольно ясным благодаря постоянному присутствию господина Нуартье, который велел переносить себя в комнату внучки и оберегал её с отеческой нежностью; Вильфор тоже, возвращаясь из суда, нередко проводил час или два подле отца и дочери.

В шесть часов Вильфор удалялся в свой кабинет, в восемь являлся сам господин д'Авриньи, принося ночное питьё, приготовленное для девушки, и тогда господина Нуартье уносили. Их сменяла сиделка, выбранная доктором, которая не уходила до десяти или одиннадцати часов, пока Валентина не засыпала. Спускаясь вниз, она отдавала ключи от комнаты Валентины господину де Вильфору, так что попасть в комнату больной можно было лишь через покои госпожи де Вильфор и маленького Эдуарда.

Каждое утро Моррель заходил к Нуартье, чтобы узнать новости о Валентине, и, как ни удивительно, с каждым днём тревога его убывала. Правда, Валентина всё ещё страдала от жестокого нервного возбуждения, но ей становилось лучше; к тому же Монте Кристо сказал ему, когда он, вне себя, ворвался в дом графа, что если она не умрёт в течение двух часов, то будет спасена. Теперь же прошло четыре дня, а Валентина всё ещё была жива.

Нервное возбуждение, о котором мы говорим, преследовало Валентину даже во сне, или, вернее, в той полудремоте, что сменяла часы её бодрствования; и вот тогда-то, в ночной тишине, в тусклом свете алебастровой лампы, стоявшей на камине, ей чудились тени, что скользят и мелькают над ложем больного, овевая жар своими трепещущими крыльями. Сначала ей мерещилось, будто мачеха грозит ей, потом будто Моррель простирает к ней руки; порой являлись совсем чужие люди, вроде графа Монте Кристо; даже сама мебель в эти минуты бреда словно приходила в движение, и это состояние длилось часов до трёх утра, когда глубокий, тяжёлый сон одолевал девушку, и она не пробуждалась до самого рассвета.

Вечером того дня, когда Валентина узнала о бегстве Эжени и об аресте Бенедетто, — а Вильфор уже удалился, как и Нуартье с д'Авриньи, — мысли её блуждали в смутном лабиринте, попеременно возвращаясь то к её собственному положению, то к событиям, о которых она только что услышала.

Пробило одиннадцать. Сиделка, поставив приготовленное доктором питьё в пределах досягаемости больной и заперев дверь, с ужасом внимала пересудам прислуги на кухне и запечатлевала в памяти все жуткие истории, что вот уже несколько месяцев потешали обитателей передних в доме королевского прокурора. Тем временем в так тщательно запертой комнате разыгрывалась неожиданная сцена.

Прошло десять минут с тех пор, как сиделка ушла; Валентина, вот уже час мучимая лихорадкой, что возвращалась к ней каждую ночь, не в силах совладать со своими мыслями, была вынуждена отдаться возбуждению, которое изнуряло само себя, снова и снова вызывая одну и ту же вереницу образов и грёз. Ночник рассыпал бесчисленные лучи, и каждый в её расстроенном воображении принимал какую-нибудь причудливую форму, когда вдруг в его мерцающем свете Валентине почудилось, будто дверь её книжного шкафа, что стоял в нише возле камина, медленно отворяется, — хотя она напрасно вслушивалась, ожидая скрипа петель.

В другое время Валентина схватилась бы за шёлковый шнурок звонка и позвала бы на помощь, но в теперешнем её состоянии ничто её не удивляло. Рассудок говорил ей, что все видения, которые она наблюдала, — лишь порождения её же воображения, и убеждение это подкреплялось тем, что поутру не оставалось и следа от ночных призраков, исчезавших с приходом дня.

Из-за двери показалась человеческая фигура, но девушка слишком свыклась с подобными видениями, чтобы испугаться, а потому лишь всматривалась, надеясь узнать Морреля. Фигура приблизилась к постели и, казалось, стала прислушиваться с глубочайшим вниманием. В этот миг луч света скользнул по лицу полуночного гостя.

— Это не он, — прошептала она и стала ждать, уверенная, что это лишь сон, когда же человек этот исчезнет или примет иной облик. Всё же она нащупала свой пульс и, обнаружив, что он бешено бьётся, вспомнила, что лучшее средство рассеять подобные наваждения — выпить; ибо глоток питья, приготовленного доктором, чтобы унять её жар, словно вызывал перемену в её мозгу, и на короткое время ей становилось легче. И вот Валентина протянула руку к стакану, но едва её дрожащая рука оторвалась от постели, как видение стремительнее двинулось к ней и приблизилось к девушке так близко, что ей почудилось, будто она слышит его дыхание и чувствует прикосновение его руки.

На этот раз наваждение, или, вернее, явь, превзошло всё, что Валентина испытывала прежде; она начала верить, что и вправду жива и бодрствует, и мысль о том, что рассудок на этот раз её не обманывает, заставила её содрогнуться. Прикосновение, которое она ощутила, явно предназначалось для того, чтобы удержать её руку, и она медленно отвела её. Тогда фигура, от которой она не могла оторвать глаз и которая казалась скорее оберегающей, чем угрожающей, взяла стакан и, подойдя к ночнику, подняла его, словно проверяя на просвет. Этого, видно, оказалось мало; человек, или, вернее, призрак — ибо ступал он так тихо, что не слышно было ни звука, — налил в стакан примерно с ложку и выпил.

Валентина следила за этой сценой в оцепенении. Всякую минуту она ждала, что видение растает и уступит место другому; но человек, вместо того чтобы раствориться, как тень, снова приблизился к ней и произнёс взволнованным голосом:

— Теперь вы можете пить.

Валентина вздрогнула. Впервые одно из этих видений обратилось к ней живым голосом, и она готова была вскрикнуть. Человек приложил палец к её губам.

— Граф Монте Кристо! — прошептала она.

Нетрудно было заметить, что теперь у девушки не оставалось и тени сомнения в подлинности происходящего; глаза её расширились от ужаса, руки дрожали, и она поспешно натянула на себя одеяло. И всё же присутствие Монте Кристо в такой час, его таинственное, невероятное, необъяснимое появление в её комнате прямо из стены могло показаться её надломленному рассудку сущей невозможностью.

— Не зовите никого, не пугайтесь, — сказал граф, — пусть в вашей душе не останется и тени подозрения или тревоги; человек, стоящий перед вами, Валентина (ибо на сей раз это не призрак), — не более чем нежнейший отец и почтительнейший друг, о каком вы только могли бы мечтать.

Валентина не могла вымолвить ни слова; голос, свидетельствовавший о том, что в комнате и вправду находится живое существо, так испугал её, что она боялась произнести хоть звук; и всё же выражение её глаз словно спрашивало: «Если намерения ваши чисты, зачем же вы здесь?» Изумительная проницательность графа поняла всё, что творилось в душе девушки.

— Выслушайте меня, — сказал он, — или, вернее, взгляните на меня; посмотрите на моё лицо, бледнее обычного, и на мои глаза, красные от усталости, — четыре дня я не смыкал их, ибо неотступно бодрствовал подле вас, чтобы защитить и сберечь вас для Максимилиана.

Кровь стремительно прилила к щекам Валентины, ибо имя, только что произнесённое графом, рассеяло весь страх, что внушало ей его присутствие.

— Максимилиан! — воскликнула она, и звук этот показался ей столь сладостным, что она повторила: — Максимилиан!.. Так он открыл вам всё?

— Всё. Он сказал мне, что жизнь ваша — это его жизнь, и я обещал ему, что вы будете жить.

— Вы обещали ему, что я буду жить?

— Да.

— Но, сударь, вы говорили о бдении и защите. Разве вы врач?

— Да; и притом самый лучший, какой мог бы у вас теперь быть, поверьте.

— Но вы говорите, что бодрствовали? — с тревогой спросила Валентина. — Где же вы были? Я вас не видела.

Граф протянул руку в сторону книжного шкафа.

— Я скрывался за этой дверью, — сказал он, — что ведёт в соседний дом, который я нанял.

Валентина отвела глаза и с негодующим выражением гордости и стыдливого страха воскликнула:

— Сударь, я полагаю, что вы совершили неслыханное вторжение, и то, что вы называете защитой, скорее похоже на оскорбление.

— Валентина, — отвечал он, — за всё время моего долгого бдения над вами я видел лишь то, кто навещал вас, какую пищу вам готовили и какое питьё подавали; и когда последнее показалось мне опасным, я входил, как сделал это ныне, и вместо яда подменял его целебным питьём, которое, вместо того чтобы принести уготованную вам смерть, заставляло жизнь струиться в ваших жилах.

— Яд… смерть! — воскликнула Валентина, почти уверенная, что находится во власти горячечного бреда. — Что вы говорите, сударь?

— Тише, дитя моё, — сказал Монте Кристо, снова прикладывая палец к её губам, — да, я сказал: яд и смерть. Но выпейте вот этого. — И граф достал из кармана флакон с красной жидкостью, несколько капель которой он влил в стакан. — Выпейте это и больше ничего не берите в рот сегодня ночью.

Валентина протянула руку, но едва коснулась стакана, как в страхе отдёрнула её. Монте Кристо взял стакан, отпил половину его содержимого, а затем подал Валентине, которая, улыбнувшись, допила остальное.

— О да, — воскликнула она, — я узнаю вкус того ночного питья, которое так освежало меня и словно унимало боль в моей голове. Благодарю вас, сударь, благодарю!

— Вот так вы и жили последние четыре ночи, Валентина, — сказал граф. — Но, о, как проводил это время я! О, какие мучительные часы я пережил, какую пытку претерпел, видя, как смертельный яд вливают в ваш стакан, и как я трепетал, боясь, что вы выпьете его прежде, чем я успею его выплеснуть!

— Сударь, — сказала Валентина в высшей степени ужаса, — вы говорите, что претерпели муки, видя, как смертельный яд вливают в мой стакан; но если вы это видели, значит, вы видели и того, кто его вливал?

— Да.

Валентина приподнялась на постели и прикрыла грудь, что казалась белее снега, вышитым батистом, ещё влажным от холодной испарины бреда, к которой теперь прибавилась испарина ужаса.

— Вы видели этого человека? — повторила девушка.

— Да, — повторил граф.

— То, что вы говорите, ужасно, сударь. Вы хотите заставить меня поверить в нечто слишком чудовищное. Что же? Покуситься на мою жизнь в доме моего отца, в моей комнате, на моём ложе болезни? О, оставьте меня, сударь; вы искушаете меня, вы заставляете меня усомниться в благости Провидения; это невозможно, этого не может быть!

— Разве вы первая, кого поразила эта рука? Разве вы не видели, как пали господин де Сен-Меран, госпожа де Сен-Меран, Барруа? Разве не пал бы жертвой и господин Нуартье, если бы лечение, которому он следует последние три года, не свело на нет действие яда?

— О небо, — сказала Валентина, — так вот отчего дедушка весь последний месяц заставлял меня разделять с ним все его питья?

— И не отдавали ли все они слегка горьковатым привкусом, вроде сушёной апельсиновой корки?

— О да, да!

— Тогда всё объясняется, — сказал Монте Кристо. — Ваш дед, стало быть, знает, что здесь живёт отравитель; быть может, он даже подозревает, кто это. Он укреплял вас, своё возлюбленное дитя, против губительного действия яда, который не достиг цели, ибо ваш организм был уже им пропитан. Но даже и это мало помогло бы против более смертоносного средства, применённого четыре дня назад, — средства, что обыкновенно бывает лишь слишком роковым.

— Но кто же он, этот убийца, этот злодей?

— Позвольте и мне задать вам вопрос. Не случалось ли вам видеть, чтобы кто-нибудь входил в вашу комнату по ночам?

— О да; я часто видела тени, что проходили рядом со мной, приближались и исчезали; но я принимала их за видения, порождённые моим горячечным воображением, да и когда вошли вы, я думала, что нахожусь во власти бреда.

— Так вы не знаете, кто покушается на вашу жизнь?

— Нет, — сказала Валентина, — кто мог бы желать моей смерти?

— Что ж, сейчас вы это узнаете, — сказал Монте Кристо, прислушиваясь.

— Как это? — спросила Валентина, тревожно оглядываясь кругом.

— Оттого что сегодня ночью вы не в жару и не в бреду, но в полном сознании; бьёт полночь — тот самый час, что избирают убийцы.

— О небеса, — воскликнула Валентина, стирая капли, что струились по её лбу. Полночь пробила медленно и печально; каждый удар словно свинцовой тяжестью ложился на сердце бедной девушки.

— Валентина, — сказал граф, — соберите всё своё мужество; уймите биение сердца; не дайте вырваться ни звуку и притворитесь спящей; тогда вы увидите.

Валентина схватила графа за руку.

— Мне кажется, я слышу шум, — сказала она, — оставьте меня.

— До свидания, покамест, — отвечал граф, на цыпочках направляясь к двери книжного шкафа и улыбаясь так печально и по-отечески, что сердце девушки преисполнилось благодарности.

Прежде чем затворить дверь, он ещё раз обернулся и сказал:

— Ни единого движения, ни слова; пусть думают, что вы спите, иначе, быть может, вас убьют раньше, чем я успею прийти вам на помощь.

И, дав это грозное наставление, граф скрылся за дверью, которая бесшумно затворилась за ним.