Chapter 10 of 117

Глава 10. Королевский кабинет в Тюильри

Оставим Вильфора на дороге в Париж, где он мчится во весь опор — благодаря тройным прогонным, — и, миновав две или три залы, войдём в Тюильри, в маленькую комнату со сводчатым окном, столь известную тем, что была любимым кабинетом сначала Наполеона, потом Людовика XVIII, а ныне Луи-Филиппа.

Там, за ореховым столиком, который король вывез из Хартуэлла и к которому — по одной из тех причуд, что нередки у великих людей, — был особенно привязан, Людовик XVIII рассеянно слушал человека лет пятидесяти или пятидесяти двух, седовласого, с осанкой аристократа и в изысканно светском наряде, а сам между тем делал пометку на полях гораздовского издания Горация — издания хоть и не безупречного, но весьма ценимого знатоками, — труда, немало обязанного проницательным замечаниям царственного философа.

— Вы говорите, сударь… — произнёс король.

— Что я крайне встревожен, ваше величество.

— В самом деле? Уж не привиделось ли вам семь тучных коров и семь тощих?

— Нет, ваше величество, ибо это предвещало бы нам всего лишь семь лет изобилия и семь лет недорода; а при короле столь прозорливом, как ваше величество, недорода бояться не приходится.

— Так какого же ещё бедствия вы страшитесь, любезный мой Блакас?

— Ваше величество, у меня есть все основания полагать, что на юге собирается буря.

— Что ж, любезный герцог, — отвечал Людовик XVIII, — думаю, вас ввели в заблуждение; мне же доподлинно известно, что как раз там стоит прекрасная погода. — Человек умный, Людовик XVIII любил приятную шутку.

— Ваше величество, — продолжал г-н де Блакас, — хотя бы для того, чтобы успокоить преданного слугу, не соблаговолит ли ваше величество послать в Лангедок, Прованс и Дофине надёжных людей, которые доставили бы вам верный отчёт о настроениях в этих трёх провинциях?

— Canimus surdis, — отвечал король, продолжая делать пометки в своём Горации.

— Ваше величество, — отвечал придворный, засмеявшись, дабы показать, что понял цитату, — ваше величество может быть совершенно правы, полагаясь на добрые чувства Франции, но, боюсь, и я не вполне заблуждаюсь, опасаясь какой-нибудь отчаянной попытки.

— С чьей стороны?

— Со стороны Бонапарта или, по крайней мере, его приверженцев.

— Любезный Блакас, — сказал король, — вы со своими тревогами мешаете мне работать.

— А вы, ваше величество, своим спокойствием мешаете мне спать.

— Погодите, любезный мой, погодите немного; у меня тут прелестнейшее замечание к «Pastor quum traheret» — погодите, а после я вас выслушаю.

Настала краткая пауза, во время которой Людовик XVIII вписал самым мелким почерком, на какой был способен, ещё одну заметку на полях своего Горация, а затем, взглянув на герцога с видом человека, полагающего, что напал на собственную мысль, тогда как он лишь толкует чужую, сказал:

— Продолжайте, любезный герцог, продолжайте — я вас слушаю.

— Ваше величество, — сказал Блакас, на миг возымевший надежду принести Вильфора в жертву собственной выгоде, — я вынужден сказать вашему величеству, что меня тревожат не пустые слухи, лишённые всякого основания; человек здравомыслящий, вполне заслуживающий моего доверия, которому я поручил наблюдать за югом (герцог замялся, произнося эти слова), прибыл на почтовых, дабы сообщить мне, что королю грозит великая опасность, и потому я поспешил к вашему величеству.

— Mala ducis avi domum, — продолжал Людовик XVIII, всё так же делая пометки.

— Угодно ли вашему величеству, чтобы я оставил этот предмет?

— Отнюдь, любезный герцог; но протяните-ка руку.

— Которую?

— Какую угодно — вон туда, налево.

— Сюда, ваше величество?

— Я говорю налево, а вы смотрите направо; я разумею — слева от меня; да, вот сюда. Вы найдёте вчерашний доклад министра полиции. Но вот и сам господин Дандре. — И г-н Дандре, о котором доложил дежурный камергер, вошёл.

— Входите, — сказал Людовик XVIII со сдержанной улыбкой, — входите, барон, и расскажите герцогу всё, что знаете, — последние новости о господине Бонапарте; не скрывайте ничего, сколь бы серьёзным оно ни было. Посмотрим, остров Эльба — вулкан, и мы можем ожидать, что оттуда изольётся пылающая, ощетинившаяся война — bella, horrida bella.

Г-н Дандре с превеликой почтительностью опёрся обеими руками на спинку кресла и сказал:

— Ознакомилось ли ваше величество со вчерашним докладом?

— Да, да; но расскажите-ка герцогу, который ничего не может отыскать, что содержится в докладе; изложите ему подробно, чем занят узурпатор на своём островке.

— Сударь, — сказал барон герцогу, — все слуги его величества не могут не порадоваться последним известиям, полученным нами с острова Эльба. Бонапарт…

Г-н Дандре взглянул на Людовика XVIII, который, занятый писанием заметки, даже не поднял головы.

— Бонапарт, — продолжал барон, — томится смертельной скукой и целыми днями наблюдает за работой своих рудокопов в Порто-Лонгоне.

— И почёсывается от нечего делать, — прибавил король.

— Почёсывается? — переспросил герцог. — Что желает сказать этим ваше величество?

— Именно так, любезный герцог. Или вы забыли, что этот великий человек, этот герой, этот полубог одержим кожной болезнью, которая изводит его до смерти, — prurigo?

— И более того, любезный герцог, — продолжал министр полиции, — мы почти уверены, что в самом непродолжительном времени узурпатор лишится рассудка.

— Лишится рассудка?

— Совершенно помешается; голова его слабеет. То он горько плачет, то оглушительно хохочет, то часами сидит на морском берегу, бросая камешки в воду, и когда голыш подпрыгнет по воде пять или шесть раз, он в таком восторге, точно выиграл ещё одно Маренго или Аустерлиц. Согласитесь, что всё это — несомненные признаки безумия.

— Или мудрости, любезный барон, или мудрости, — сказал, смеясь, Людовик XVIII; — величайшие полководцы древности забавлялись тем, что метали камешки в море — вспомните жизнеописание Сципиона Африканского у Плутарха.

Г-н де Блакас глубоко задумался, стоя между самоуверенным монархом и правдивым министром. Вильфор, не пожелавший открыть ему всей тайны, дабы плоды разоблачения не достались другому, всё же сообщил ему достаточно, чтобы повергнуть его в величайшее беспокойство.

— Ну, ну, Дандре, — сказал Людовик XVIII, — Блакас всё ещё не убеждён; перейдём же к обращению узурпатора. — Министр полиции поклонился.

— К обращению узурпатора! — пробормотал герцог, глядя на короля и Дандре, которые говорили попеременно, точно пастухи у Вергилия. — Узурпатор обратился!

— Именно так, любезный герцог.

— Каким же образом обратился?

— К добрым правилам. Расскажите ему всё, барон.

— Вот как было дело, — сказал министр с самым серьёзным на свете видом. — Недавно Наполеон устроил смотр, и когда двое или трое из его старых ветеранов изъявили желание вернуться во Францию, он дал им отставку и увещевал их «служить доброму королю». Это его собственные слова, в том я уверен.

— Ну что, Блакас, что вы на это скажете? — торжествующе спросил король, отрываясь на миг от лежавшего перед ним увесистого схолиаста.

— Скажу, ваше величество, что либо министр полиции жестоко заблуждается, либо я; а так как невозможно, чтобы заблуждался министр полиции, коему вверены безопасность и честь вашего величества, то, вероятно, ошибаюсь я. И всё же, ваше величество, если мне позволено дать совет, пусть ваше величество расспросит того человека, о котором я говорил; я умоляю ваше величество оказать ему эту честь.

— Охотно, герцог; под вашим покровительством я приму кого вам угодно, но не ждите от меня чрезмерной доверчивости. Барон, нет ли у вас донесения более свежего, чем это, помеченное двадцатым февраля, — ведь нынче третье марта?

— Нет, ваше величество, но я жду его с часу на час; быть может, оно прибыло уже после того, как я покинул канцелярию.

— Ступайте туда, и если такового не окажется — что ж, что ж, — продолжал Людовик XVIII, — сочините его; ведь так обыкновенно и делается, не правда ли? — И король шутливо засмеялся.

— О ваше величество, — отвечал министр, — нам нет нужды что-либо сочинять; ежедневно столы наши завалены самыми обстоятельными доносами, поступающими от множества людей, которые надеются на вознаграждение за услуги, кои желают, да не могут оказать; они уповают на счастливый случай и рассчитывают, что какое-нибудь непредвиденное событие тем или иным образом оправдает их предсказания.

— Хорошо, сударь, ступайте, — сказал Людовик XVIII, — и помните, что я вас жду.

— Я лишь схожу и тотчас вернусь, ваше величество; через десять минут я снова буду здесь.

— А я, ваше величество, — сказал г-н де Блакас, — пойду отыщу моего гонца.

— Погодите, сударь, погодите, — сказал Людовик XVIII. — Право же, господин де Блакас, мне придётся переменить ваш герб; я пожалую вам орла с распростёртыми крыльями, держащего в когтях добычу, что тщетно силится вырваться, и с девизом — Tenax.

— Ваше величество, я слушаю, — сказал де Блакас, в нетерпении кусая ногти.

— Я желаю посоветоваться с вами насчёт этого места: «Molli fugiens anhelitu» — вы знаете, речь идёт об олене, бегущем от волка. Ведь вы охотник и великий гроза волков? Так что же вы скажете о molli anhelitu?

— Превосходно, ваше величество; но мой гонец подобен тому оленю, о котором вы говорите, ибо он проскакал двести двадцать лье едва ли не за трое суток.

— А это немалый труд и немалое беспокойство, любезный герцог, когда у нас есть телеграф, передающий сообщения за три-четыре часа, и притом нисколько не запыхавшись.

— Ах, ваше величество, вы дурно вознаграждаете этого бедного молодого человека, который примчался издалека и с таким пылом, дабы доставить вашему величеству полезные сведения. Хотя бы ради господина де Сальвьё, который мне его рекомендует, умоляю ваше величество принять его благосклонно.

— Господин де Сальвьё, камергер моего брата?

— Он самый, ваше величество.

— Он ведь в Марселе.

— Оттуда он мне и пишет.

— И он пишет вам об этом заговоре?

— Нет; но настоятельно рекомендует господина де Вильфора и просит меня представить его вашему величеству.

— Господин де Вильфор! — воскликнул король. — Гонца зовут господин де Вильфор?

— Да, ваше величество.

— И он прибыл из Марселя?

— Собственной персоной.

— Отчего же вы не назвали его имени сразу? — отозвался король, выказывая некоторое беспокойство.

— Ваше величество, я полагал, что имя его вашему величеству неизвестно.

— Нет, нет, Блакас; это человек ума сильного и возвышенного, к тому же честолюбивый и — pardieu! — вам ведь знакомо имя его отца!

— Его отца?

— Да, Нуартье.

— Нуартье-жирондист? Нуартье-сенатор?

— Он самый.

— И ваше величество взяли на службу сына такого человека?

— Блакас, друг мой, вы недалёки умом. Я же сказал вам, что Вильфор честолюбив, а ради своего честолюбия Вильфор пожертвует всем, даже родным отцом.

— Так, стало быть, я могу представить его, ваше величество?

— Сию же минуту, герцог! Где он?

— Ждёт внизу, в моей карете.

— Ступайте за ним немедля.

— Спешу исполнить.

Герцог покинул королевские покои с проворством юноши; искренний роялизм молодил его. Людовик XVIII остался один и, обратив взор на полураскрытого Горация, пробормотал:

— Justum et tenacem propositi virum.

Г-н де Блакас вернулся столь же поспешно, сколь и удалился, но в передней ему пришлось сослаться на волю короля. Запылённое платье Вильфора, его наряд отнюдь не придворного покроя задели чувствительность г-на де Брезе, который был поражён дерзостью молодого человека, осмелившегося явиться пред королём в подобном виде. Однако герцог преодолел все препоны одним словом — повелением его величества; и, невзирая на протесты, коими обер-церемониймейстер отстаивал честь своей должности и своих правил, Вильфор был введён.

Король сидел на том же месте, где его оставил герцог. Отворив дверь, Вильфор очутился прямо перед ним, и первым побуждением молодого следователя было остановиться.

— Входите, господин де Вильфор, — сказал король, — входите.

Вильфор поклонился и, ступив несколько шагов, ожидал, пока король обратится к нему с вопросом.

— Господин де Вильфор, — сказал Людовик XVIII, — герцог де Блакас уверяет, что вам надлежит сообщить нечто важное.

— Ваше величество, герцог прав, и я полагаю, что и ваше величество сочтёт это столь же важным.

— Прежде всего, сударь, скажите: так ли дурны вести, как меня хотят уверить?

— Ваше величество, я почитаю дело крайне спешным, но надеюсь, что благодаря быстроте, с какой я действовал, оно ещё поправимо.

— Говорите со всей откровенностью, сударь, — сказал король, начиная поддаваться волнению, которое отразилось на лице Блакаса и звучало в голосе Вильфора. — Говорите, сударь, и, прошу вас, начните с самого начала; я во всём люблю порядок.

— Ваше величество, — сказал Вильфор, — я представлю вашему величеству правдивый отчёт, но да простит меня ваше величество, если тревога сделает мою речь несколько тёмной. — Взгляд, брошенный на короля после этого осторожного и тонкого вступления, убедил Вильфора в благосклонности его августейшего слушателя, и он продолжал:

— Ваше величество, я поспешил в Париж со всею возможной быстротой, дабы уведомить ваше величество, что при исполнении своих обязанностей я раскрыл не заурядный и ничтожный заговор, какие что ни день затеваются в низах народа и в армии, но подлинную крамолу — бурю, угрожающую не более и не менее как трону вашего величества. Ваше величество, узурпатор снаряжает три корабля; он замышляет некое предприятие, быть может и безумное, но всё же грозное. В этот самый час он, вероятно, уже покинул Эльбу, чтобы отправиться — не знаю куда, но, несомненно, чтобы попытаться высадиться либо в Неаполе, либо на берегах Тосканы, а может статься, и на побережье Франции. Вашему величеству ведомо, что властитель острова Эльба поддерживал сношения с Италией и Францией?

— Да, сударь, — сказал король в сильном волнении, — и недавно мы получили сведения, что бонапартистские клубы собирались на улице Сен-Жак. Но продолжайте, прошу вас. Каким образом вы добыли эти подробности?

— Ваше величество, они плод допроса, учинённого мною одному марсельцу, за которым я уже некоторое время наблюдал и коего арестовал в самый день моего отъезда. Этот человек, матрос, нрава буйного и, как я подозревал, приверженец Бонапарта, тайно побывал на острове Эльба. Там он виделся с великим маршалом, который поручил ему передать на словах некое послание одному бонапартисту в Париже, чьё имя мне не удалось у него выведать; но поручение это состояло в том, чтобы подготовить умы к возвращению (так говорит этот человек, ваше величество) — к возвращению, которое воспоследует в скором времени.

— А где этот человек?

— В тюрьме, ваше величество.

— И дело представляется вам серьёзным?

— Настолько серьёзным, ваше величество, что, когда это событие застигло меня посреди семейного торжества, в самый день моего обручения, я оставил невесту и друзей, отложил всё, дабы поспешить повергнуть к стопам вашего величества как обуявшие меня опасения, так и уверения в моей преданности.

— Верно, — сказал Людовик XVIII, — не был ли уговорён брак между вами и мадемуазель де Сен-Меран?

— Дочерью одного из вернейших слуг вашего величества.

— Да, да; но поговорим об этом заговоре, господин де Вильфор.

— Ваше величество, боюсь, это больше чем заговор; боюсь, это крамола.

— Крамола в нынешние времена, — сказал, улыбаясь, Людовик XVIII, — дело, которое весьма легко замыслить, но куда труднее довести до конца, ибо, столь недавно вновь утвердившись на престоле наших предков, мы разом обратили взор на прошлое, настоящее и будущее. Вот уже десять месяцев мои министры удвоили бдительность, дабы стеречь берега Средиземного моря. Высадись Бонапарт в Неаполе — вся коалиция поднялась бы на ноги прежде, чем он успел бы достичь Пьомбино; высадись он в Тоскане — он очутился бы на враждебной земле; высадись он во Франции — сделать это он мог бы лишь с горсткой людей, а исход того легко предвидеть, ибо народ его ненавидит. Не падайте духом, сударь; но вместе с тем полагайтесь на нашу королевскую признательность.

— А вот и господин Дандре! — воскликнул де Блакас. В этот миг в дверях показался министр полиции, бледный, трепещущий, готовый вот-вот лишиться чувств. Вильфор хотел было удалиться, но г-н де Блакас, взяв его за руку, удержал.