Chapter 14 of 24

Глава 14

«Прошло немало времени, прежде чем я узнал историю моих друзей. Она была из тех, что не могут не запечатлеться глубоко в душе, ибо раскрывала множество обстоятельств, каждое из которых казалось занимательным и удивительным существу столь неискушённому, каким был я.

Старика звали Де Ласи. Он происходил из хорошей французской семьи, где долгие годы жил в достатке, уважаемый вышестоящими и любимый равными себе. Сын его воспитывался для службы отечеству, а Агата занимала место среди дам самого высокого положения. За несколько месяцев до моего появления они жили в большом и роскошном городе, называемом Париж, окружённые друзьями и обладавшие всеми радостями, какие могут доставить добродетель, утончённость ума или вкуса, соединённые с умеренным состоянием.

Причиною их разорения стал отец Сафии. Он был турецким купцом и много лет прожил в Париже, когда по причине, которой я не смог узнать, сделался ненавистен правительству. Его схватили и бросили в темницу в тот самый день, когда Сафия прибыла из Константинополя, чтобы соединиться с ним. Его судили и приговорили к смерти. Несправедливость приговора была вопиющей; весь Париж негодовал; и полагали, что причиною осуждения послужили скорее его вера и богатство, нежели вменяемое ему преступление.

Феликс случайно оказался на суде; ужас и негодование его не знали границ, когда он услышал решение судей. В тот же миг он дал торжественный обет освободить осуждённого и стал искать к тому средства. После многих тщетных попыток проникнуть в тюрьму он отыскал в неохраняемой части здания окно с крепкой решёткой, сквозь которое проникал свет в подземелье несчастного магометанина, что, закованный в цепи, в отчаянии ожидал исполнения варварского приговора. Феликс приходил к решётке по ночам и открыл узнику свои намерения в его пользу. Турок, изумлённый и обрадованный, старался разжечь усердие своего избавителя обещаниями награды и богатства. Феликс с презрением отверг его посулы, однако, увидев прелестную Сафию, которой дозволено было навещать отца и которая знаками выражала свою живую благодарность, юноша не мог не признаться самому себе, что пленник владеет сокровищем, вполне вознаграждающим его труды и опасности.

Турок быстро заметил впечатление, которое дочь его произвела на сердце Феликса, и постарался вернее привязать его к своим интересам, обещав ему её руку, как только сам он будет доставлен в безопасное место. Феликс был слишком деликатен, чтобы принять это предложение, однако он предвкушал вероятность подобного события как венец своего счастья.

В последующие дни, пока шли приготовления к побегу купца, усердие Феликса согревалось несколькими письмами, которые он получал от этой прелестной девушки, находившей способ выразить свои мысли на языке возлюбленного при помощи одного старика, слуги её отца, знавшего французский. Она благодарила его в самых пылких выражениях за услуги, которые он намеревался оказать её родителю, и в то же время кротко оплакивала собственную участь.

У меня есть списки этих писем, ибо во время моего пребывания в лачуге я нашёл способ раздобыть письменные принадлежности; а письма эти часто бывали в руках Феликса или Агаты. Прежде чем удалиться, я отдам их тебе; они докажут правдивость моего рассказа; но теперь, когда солнце уже склонилось к закату, у меня хватит времени лишь пересказать тебе их содержание.

Сафия поведала, что мать её была христианкой-арабкой, захваченной турками и обращённой в рабство; отличавшаяся красотою, она покорила сердце отца Сафии, который на ней женился. Юная девушка говорила о своей матери с восторгом и благоговением; та, рождённая свободной, презирала неволю, в которую ныне была ввергнута. Она наставляла дочь в правилах своей веры и учила её стремиться к высшим силам разума и к независимости духа, воспрещённой последовательницам Магомета женского пола. Женщина эта умерла, но уроки её неизгладимо запечатлелись в душе Сафии, которую страшила мысль о возвращении в Азию и о заточении в стенах гарема, где ей дозволены были бы лишь детские забавы, столь мало сообразные с настроем её души, привыкшей теперь к высоким помыслам и благородному соревнованию в добродетели. Возможность выйти замуж за христианина и остаться в стране, где женщине дозволено занимать место в обществе, пленяла её.

День казни турка был назначен, но в ночь накануне он покинул свою темницу и ещё до утра был уже за много лье от Парижа. Феликс раздобыл паспорта на имя своего отца, сестры и своё собственное. Прежде он сообщил свой замысел отцу, и тот способствовал обману, покинув свой дом под предлогом путешествия, и укрылся вместе с дочерью в глухой части Парижа.

Феликс провёл беглецов через Францию в Лион и через Мон-Сени в Ливорно, где купец решил дождаться удобного случая перебраться в какие-нибудь из владений турецких.

Сафия вознамерилась оставаться при отце до самого его отъезда, перед которым турок вновь подтвердил своё обещание соединить её с избавителем; и Феликс оставался с ними в ожидании этого события; а тем временем наслаждался обществом арабки, выказывавшей к нему самую простодушную и нежную привязанность. Они беседовали друг с другом при посредстве переводчика, а порою и на языке взглядов; и Сафия пела ему дивные напевы своей родины.

Турок допускал эту близость и поощрял надежды юных влюблённых, тогда как в сердце своём вынашивал совсем иные замыслы. Ему была отвратительна мысль о том, что дочь его соединится с христианином, но он опасался гнева Феликса, ежели выкажет холодность, ибо знал, что всё ещё находится во власти своего избавителя, вздумай тот выдать его итальянскому государству, в котором они пребывали. Он перебирал тысячи планов, что позволили бы ему длить обман, покуда в нём не отпадёт нужда, и тайно увезти дочь с собою при отъезде. Замыслам его способствовали вести, пришедшие из Парижа.

Правительство Франции пришло в великую ярость от побега своей жертвы и не жалело усилий, чтобы отыскать и покарать её избавителя. Заговор Феликса был вскоре раскрыт, и Де Ласи с Агатою были брошены в темницу. Весть эта достигла Феликса и пробудила его от сна наслаждений. Слепой и престарелый его отец и кроткая сестра томились в смрадном подземелье, тогда как он наслаждался вольным воздухом и обществом той, кого любил. Мысль эта была для него пыткой. Он поспешно уговорился с турком, что, ежели тому представится удобный случай к бегству прежде, нежели Феликс сможет вернуться в Италию, Сафия останется пансионеркой в монастыре Ливорно; и затем, покинув прелестную арабку, он поспешил в Париж и отдался мщению закона в надежде этим поступком освободить Де Ласи и Агату.

Ему это не удалось. Их держали под стражею пять месяцев до суда, приговор которого лишил их состояния и осудил на вечное изгнание из родной страны.

Они нашли жалкое пристанище в том домике в Германии, где я и открыл их. Феликс вскоре узнал, что вероломный турок, ради которого он и семья его претерпели столь неслыханные притеснения, проведав, что избавитель его ввергнут таким образом в нищету и разорение, изменил доброму чувству и чести и покинул Италию вместе с дочерью, оскорбительно прислав Феликсу ничтожную сумму денег, дабы помочь ему, как он выразился, устроить своё будущее содержание.

Таковы были события, терзавшие сердце Феликса и делавшие его, когда я впервые его увидел, самым несчастным в его семье. Он мог бы снести бедность и, покуда лишения эти были наградою его добродетели, гордился ими; но неблагодарность турка и утрата возлюбленной Сафии были бедами более горькими и непоправимыми. Прибытие арабки ныне вдохнуло в его душу новую жизнь.

Когда до Ливорно дошла весть, что Феликс лишён богатства и звания, купец повелел дочери не думать более о возлюбленном и готовиться к возвращению на родину. Великодушная натура Сафии возмутилась этим повелением; она пыталась урезонить отца, но он гневно оставил её, вновь повторив свой тиранический приказ.

Несколько дней спустя турок вошёл в покой дочери и поспешно объявил ей, что имеет основания полагать, будто местопребывание его в Ливорно раскрыто и что он вскоре будет выдан французскому правительству; а посему он нанял судно, чтобы отплыть в Константинополь, куда и отправится через несколько часов. Дочь он намеревался оставить на попечении верного слуги, чтобы она без спешки последовала за ним с большею частью его имущества, ещё не прибывшего в Ливорно.

Оставшись одна, Сафия обдумала про себя, какого образа действий ей надлежит держаться в этом стеснении. Жизнь в Турции была ей ненавистна; тому противились равно и вера её, и чувства. Из бумаг отца, попавших ей в руки, она узнала об изгнании возлюбленного и о названии места, где он ныне обитал. Некоторое время она колебалась, но наконец приняла решение. Взяв с собою несколько принадлежавших ей драгоценностей и некоторую сумму денег, она покинула Италию вместе со служанкой, уроженкой Ливорно, но знавшей общеупотребительный язык Турции, и отправилась в Германию.

Она благополучно добралась до города, отстоявшего примерно на двадцать лье от домика Де Ласи, когда служанка её опасно занемогла. Сафия ходила за ней с самой преданной заботою, но бедная девушка скончалась, и арабка осталась одна, не зная языка страны и вовсе не ведая обычаев света. Однако она попала в добрые руки. Итальянка называла имя места, куда они держали путь, и после её смерти хозяйка дома, в котором они жили, позаботилась о том, чтобы Сафия благополучно достигла жилища своего возлюбленного».