Chapter 12 of 24

Глава 12

«Я лежал на своей соломе, но уснуть не мог. Я думал о событиях прошедшего дня. Больше всего поразила меня кротость этих людей, и меня влекло к ним, но я не смел приблизиться. Слишком живо помнил я, как обошлись со мной накануне грубые поселяне, и решил, что, каков бы ни был образ действий, который я впоследствии сочту разумным, покамест я буду тихо оставаться в своём убежище, наблюдая и пытаясь разгадать побуждения, руководившие их поступками.

Обитатели хижины поднялись на другое утро прежде солнца. Молодая женщина прибрала жилище и приготовила пищу, а юноша ушёл после первой трапезы.

Этот день прошёл в той же череде занятий, что и предыдущий. Молодой человек постоянно трудился под открытым небом, а девушка была занята разной тяжёлой работой в доме. Старик, в котором я вскоре распознал слепца, посвящал часы досуга своему инструменту или размышлениям. Ничто не могло превзойти любовь и почтение, какие младшие обитатели хижины выказывали своему почтенному спутнику. Они с нежностью оказывали ему всякую мелкую услугу привязанности и долга, а он вознаграждал их благосклонными улыбками.

Однако вполне счастливы они не были. Молодой человек и его подруга часто уходили в сторону и, казалось, плакали. Я не видел причины их печали, но был глубоко ею тронут. Если такие прекрасные создания несчастны, то менее удивительно, что я, существо несовершенное и одинокое, влачу жалкое существование. Но отчего же горевали эти кроткие люди? У них был чудесный дом (ибо таким он представлялся моим глазам) и всякая роскошь; у них был огонь, чтобы согреться в холод, и вкусные яства, чтобы утолить голод; они были одеты в превосходное платье; и, более того, они наслаждались обществом и речью друг друга, каждый день обмениваясь взглядами любви и доброты. Что означали их слёзы? Вправду ли выражали они боль? Поначалу я не мог разрешить этих вопросов, но неустанное внимание и время объяснили мне многое, что вначале казалось загадочным.

Немало времени прошло, прежде чем я открыл одну из причин беспокойства этого милого семейства: то была бедность, и они страдали от этого зла в самой мучительной степени. Пища их состояла целиком из овощей с их огорода и молока одной коровы, которая давала очень мало зимою, когда хозяева едва могли добыть корм, чтобы прокормить её. Часто, полагаю, они терпели муки голода весьма остро, особенно двое младших, ибо не раз я видел, как они ставили пищу перед стариком, не оставляя ничего себе.

Эта черта доброты глубоко меня растрогала. Я привык по ночам похищать часть их припасов для собственного пропитания, но, обнаружив, что этим причиняю боль обитателям хижины, я перестал так поступать и довольствовался ягодами, орехами и кореньями, которые собирал в соседнем лесу.

Открыл я и другое средство, коим мог помочь их трудам. Я заметил, что юноша проводит немалую часть каждого дня, собирая дрова для семейного очага, и по ночам я нередко брал его орудия, пользоваться которыми быстро научился, и приносил домой топлива, достаточного на несколько дней.

Помню, что в первый раз, когда я это сделал, молодая женщина, отворив поутру дверь, казалось, была немало изумлена, увидев большую груду дров снаружи. Она произнесла что-то громким голосом, и к ней присоединился юноша, тоже выказавший удивление. Я с удовольствием заметил, что в тот день он не пошёл в лес, а провёл его, чиня хижину и возделывая огород.

Мало-помалу я сделал открытие ещё более важное. Я обнаружил, что эти люди владеют способом передавать друг другу свой опыт и чувства посредством членораздельных звуков. Я заметил, что слова, которые они произносили, порой рождали удовольствие или боль, улыбки или печаль в душах и на лицах слушающих. То была поистине божественная наука, и я страстно возжелал ею овладеть. Но всякая попытка достичь этого была тщетна. Их выговор был быстр, а произносимые ими слова, не имея видимой связи с зримыми предметами, не давали мне никакой нити, по которой я мог бы распутать тайну их значения. Однако великим усердием и после того, как я пробыл в моём убежище в течение нескольких оборотов луны, я узнал имена, дававшиеся некоторым из самых обыденных предметов беседы; я выучил и стал применять слова: огонь, молоко, хлеб и дрова. Узнал я также и имена самих обитателей хижины. У юноши и его подруги было по нескольку имён, а у старика лишь одно — отец. Девушку называли сестрою или Агатой, а юношу — Феликсом, братом или сыном. Не могу описать восторга, охватившего меня, когда я постиг понятия, связанные с каждым из этих звуков, и смог их произнести. Я различал ещё несколько слов, покамест не будучи в силах ни понять их, ни применить, как то: хороший, любимый, несчастный.

Так провёл я зиму. Кроткие нравы и красота обитателей хижины сильно привязали меня к ним; когда они были несчастны, я чувствовал уныние; когда радовались, я разделял их радости. Кроме них, я видел мало людей, и если случалось кому-нибудь войти в хижину, их грубые манеры и неотёсанная поступь лишь оттеняли для меня высокие достоинства моих друзей. Старик, как я мог заметить, часто старался ободрить своих детей — так, я узнал, он иногда их называл, — чтобы они стряхнули с себя печаль. Он говорил бодрым голосом, с выражением доброты, что доставляло отраду даже мне. Агата слушала с почтением, глаза её порою наполнялись слезами, которые она старалась незаметно смахнуть; но обыкновенно я замечал, что лицо и голос её становились веселее, послушав увещания отца. Не так было с Феликсом. Он всегда был самым печальным в их кругу, и даже моим неискушённым чувствам казалось, что он страдал глубже своих близких. Но, хоть лицо его было скорбнее, голос его звучал бодрее, нежели голос сестры, особенно когда он обращался к старику.

Я мог бы привести бесчисленное множество случаев, которые, сколь бы ни были ничтожны, обнаруживали нрав этих милых обитателей хижины. Среди бедности и нужды Феликс с радостью нёс сестре первый белый цветочек, что выглядывал из-под снежной земли. Рано поутру, прежде чем она встанет, он расчищал снег, преграждавший ей путь к молочне, черпал воду из колодца и приносил дрова из сарая, где, к неизменному своему изумлению, всякий раз находил свой запас пополненным невидимой рукою. Днём, полагаю, он порой работал на соседнего фермера, ибо часто уходил и не возвращался до обеда, а между тем дров с собою не приносил. В иные дни он трудился в огороде, но, так как в морозную пору дел там было немного, он читал вслух старику и Агате.

Это чтение поначалу крайне меня озадачивало, но постепенно я обнаружил, что, читая, он произносит многие из тех же звуков, что и в разговоре. Я заключил посему, что он находит на бумаге знаки для речи, ему понятные, и страстно возжелал постичь и их; но как это было возможно, когда я не понимал даже тех звуков, знаками которых они служили? Однако в этой науке я заметно преуспевал, хотя и недостаточно, чтобы следить за какою-либо беседой, хоть я и обращал на это все силы ума; ибо я легко понимал, что, сколь ни жаждал я открыться обитателям хижины, мне не следует делать этой попытки, покуда я прежде не овладею их языком, — знание, которое, быть может, побудит их не замечать безобразия моего облика, ибо и с этим меня познакомил постоянно являвшийся моим глазам контраст.

Я любовался совершенными формами обитателей хижины — их изяществом, красотою и нежным цветом лица; но каков же был мой ужас, когда я увидел себя в прозрачной луже! Сперва я отпрянул, не в силах поверить, что это и вправду я отражаюсь в зеркале; когда же я вполне убедился, что я поистине то чудовище, каким и являюсь, я исполнился горчайшим чувством уныния и униженности. Увы! Я ещё не вполне сознавал роковые последствия этого злосчастного безобразия.

По мере того как солнце пригревало теплее и день делался длиннее, снег исчез, и я увидел обнажённые деревья и чёрную землю. С этого времени Феликс был занят больше, и надрывающие сердце приметы надвигавшегося голода исчезли. Пища их, как я после узнал, была груба, но здорова; и её было теперь вдоволь. В огороде взошло несколько новых видов растений, которые они возделывали; и эти признаки достатка умножались изо дня в день, по мере того как подвигалось время года.

Старик, опираясь на сына, прогуливался каждый день в полдень, если только не шёл дождь, — так, я узнал, называлось, когда небеса изливали свои воды. Это случалось часто, но сильный ветер быстро осушал землю, и погода становилась куда приятнее, чем прежде.

Образ моей жизни в убежище был однообразен. По утрам я следил за движениями обитателей хижины, а когда они расходились по своим занятиям, я спал; остаток дня проводил, наблюдая за друзьями. Когда они удалялись на покой, если светила луна или ночь была звёздной, я уходил в лес и собирал себе пищу, а для хижины — топливо. Возвращаясь, я, всякий раз как это было надобно, расчищал их дорожку от снега и исполнял те работы, что видел исполненными Феликсом. После я узнал, что эти труды, свершаемые невидимой рукою, немало их изумляли; и раз или два я слышал, как они в таких случаях произносили слова: добрый дух, чудесно; но тогда я не понимал значения этих слов.

Мысли мои сделались теперь деятельнее, и я жаждал открыть побуждения и чувства этих прелестных созданий; мне не терпелось узнать, отчего Феликс так удручён, а Агата так печальна. Я думал (безумный глупец!), что, быть может, в моей власти вернуть счастье этим достойным людям. Когда я спал или бывал в отлучке, образы почтенного слепого отца, кроткой Агаты и превосходного Феликса витали передо мною. Я взирал на них как на высшие существа, которым предстояло стать вершителями моей будущей судьбы. Я рисовал в воображении тысячу картин того, как предстану перед ними и как они меня примут. Я воображал, что поначалу они будут исполнены отвращения, покуда я кротким своим поведением и примирительными речами не завоюю сперва их благосклонность, а после и любовь.

Эти мысли воодушевляли меня и побуждали с новым рвением приняться за овладение искусством речи. Мои органы были и вправду грубы, но гибки; и хотя голос мой вовсе не походил на мягкую музыку их тонов, всё же слова, которые я понимал, я произносил с изрядной лёгкостью. То было как в басне об осле и болонке; но, право, кроткий осёл, чьи намерения были ласковы, хоть повадки и грубы, заслуживал лучшего обращения, чем побои и брань.

Отрадные дожди и благодатное тепло весны сильно преобразили лик земли. Люди, которые до этой перемены, казалось, скрывались в пещерах, рассеялись повсюду и занялись разными искусствами возделывания. Птицы запели радостнее, и на деревьях начали распускаться листья. Счастливая, счастливая земля! Достойное жилище богов, что столь недавно было унылым, сырым и нездоровым. Дух мой воспрянул от чарующего облика природы; прошлое стёрлось из моей памяти, настоящее было безмятежно, а будущее позлащено светлыми лучами надежды и предвкушением радости».