Chapter 24 of 38

ГЛАВА XXIV

Поднявшись и одеваясь, я снова и снова перебирала в мыслях случившееся и спрашивала себя, не сон ли всё это. Убедиться в его подлинности я не могла до тех пор, пока вновь не увижу мистера Рочестера и не услышу, как он повторяет свои слова любви и обещания.

Приводя в порядок волосы, я взглянула на своё лицо в зеркале и почувствовала, что оно уже не кажется невзрачным: в его чертах теплилась надежда, а на щеках играл живой румянец; глаза мои словно заглянули в источник блаженства и позаимствовали лучи у сверкающей ряби. Прежде я нередко избегала смотреть на своего хозяина, боясь, что мой вид не доставит ему удовольствия; но теперь я знала, что могу поднять к нему лицо и его выражение не остудит его нежности. Я достала из ящика простенькое, но чистое и лёгкое летнее платье и надела его: казалось, ни один наряд никогда не шёл мне так, как этот, ибо ни один я ещё не надевала в столь блаженном расположении духа.

Меня нисколько не удивило, когда, сбежав в холл, я увидела, что на смену ночной буре пришло сияющее июньское утро, и ощутила сквозь распахнутую стеклянную дверь дыхание свежего, благоуханного ветерка. Природа не могла не радоваться, когда я была так счастлива. По дорожке к дому шла нищая женщина с маленьким сыном — оба бледные, оборванные; я сбежала вниз и отдала им все деньги, какие случились у меня в кошельке, — три или четыре шиллинга: достойны они того или нет, но пусть разделят со мною мой праздник. Каркали грачи, распевали птицы повеселее; но ничто не было так весело и так музыкально, как ликование моего собственного сердца.

Миссис Фэйрфакс удивила меня тем, что выглянула из окна с печальным лицом и серьёзно сказала:

— Мисс Эйр, не пройдёте ли вы к завтраку?

За столом она держалась тихо и холодно; но разубеждать её тогда я не могла. Мне следовало дождаться, пока мой хозяин даст объяснения, и ей — тоже. Я поела, сколько смогла, и поспешила наверх. На выходе из классной я встретила Адель.

— Куда ты идёшь? Пора заниматься.

— Мистер Рочестер отослал меня в детскую.

— А где он сам?

— Там, — и она указала на комнату, которую только что покинула; я вошла, и он стоял там.

— Подойди и пожелай мне доброго утра, — сказал он. Я с радостью приблизилась; и теперь мне досталось не холодное слово и даже не рукопожатие, а объятие и поцелуй. Это казалось таким естественным: казалось отрадным быть так любимой, так обласканной им.

— Джейн, ты вся цветёшь, улыбаешься и хорошеешь, — сказал он, — сегодня утром ты и вправду хороша. Неужели это мой бледный маленький эльф? Неужели это моё горчичное зёрнышко? Эта солнечнолицая девочка с ямочкой на щеке и алыми губами; с гладкими, как атлас, каштановыми волосами и сияющими карими глазами? (У меня были зелёные глаза, читатель; но простите ему эту ошибку: для него они, полагаю, окрасились заново.)

— Это Джейн Эйр, сэр.

— Которая скоро станет Джейн Рочестер, — прибавил он, — через четыре недели, Джанет; ни днём позже. Ты слышишь?

Я слышала — и не вполне могла это постичь: у меня закружилась голова. Чувство, которое пробудило во мне это известие, было чем-то более сильным, чем радость, — чем-то, что поразило и оглушило: это был, кажется, почти страх.

— Ты покраснела, а теперь побледнела, Джейн: отчего это?

— Оттого что вы дали мне новое имя — Джейн Рочестер; и оно звучит так странно.

— Да, миссис Рочестер, — сказал он, — юная миссис Рочестер, девочка-невеста Фэйрфакса Рочестера.

— Этого не может быть, сэр; это звучит неправдоподобно. Люди никогда не знают полного счастья в этом мире. Я родилась не для иной участи, чем все прочие мои собратья: вообразить, будто такая доля выпала мне, — это сказка, грёза наяву.

— Которую я могу и намерен воплотить. Начну сегодня же. Нынче утром я написал своему банкиру в Лондон, чтобы он прислал мне некоторые драгоценности, что хранятся у него, — фамильные украшения торнфилдских хозяек. Через день-другой я надеюсь высыпать их тебе на колени: ибо каждая привилегия, каждый знак внимания, какие я оказал бы дочери пэра, собираясь жениться на ней, будут принадлежать тебе.

— Ах, сэр! Не надо драгоценностей! Мне неприятно даже слышать о них. Драгоценности для Джейн Эйр — это звучит неестественно и странно: я предпочла бы обойтись без них.

— Я сам застегну алмазную цепь на твоей шее и надену обруч на твой лоб, — который очень пойдёт ему: ибо природа, по крайней мере, отметила это чело печатью благородства, Джейн; я застегну браслеты на этих тонких запястьях и унижу эти воздушные пальчики перстнями.

— Нет, нет, сэр! Думайте о другом, говорите о другом и в другом тоне. Не обращайтесь ко мне так, будто я красавица; я ваша невзрачная, чопорная гувернантка.

— В моих глазах ты красавица, и красавица как раз по желанию моего сердца, — нежная и воздушная.

— Хилая и ничтожная, хотите вы сказать. Вы грезите, сэр, — или насмехаетесь. Ради Бога, не будьте ироничны!

— Я заставлю и весь свет признать тебя красавицей, — продолжал он, а мне и вправду стало не по себе от тона, который он избрал, ибо я чувствовала, что он либо обманывает себя, либо пытается обмануть меня. — Я наряжу мою Джейн в атлас и кружева, вплету ей в волосы розы; и покрою самую дорогую мне голову бесценной фатой.

— И тогда вы меня не узнаете, сэр; и я буду уже не ваша Джейн Эйр, а мартышка в шутовской курточке, сойка в чужих перьях. Мне было бы столь же чудно видеть вас, мистер Рочестер, разряженным в театральные тряпки, как самоё себя — в платье придворной дамы; и я не назову вас красивым, сэр, хоть люблю вас всем сердцем: слишком горячо, чтобы льстить вам. Не льстите же и вы мне.

Однако он продолжал развивать свою тему, не обращая внимания на мои возражения.

— Сегодня же я повезу тебя в карете в Милкот, и ты должна будешь выбрать себе несколько платьев. Я говорил тебе, что мы обвенчаемся через четыре недели. Свадьба состоится тихо, вон в той церквушке внизу; а затем я тотчас увезу тебя в столицу. После недолгого пребывания там я умчу моё сокровище в края поближе к солнцу: к французским виноградникам и итальянским равнинам; и она увидит всё, что прославлено в старинных преданиях и в новейших летописях; она вкусит и жизнь больших городов; и научится ценить себя по справедливости, сравнивая себя с другими.

— И я буду путешествовать? С вами, сэр?

— Ты поживёшь в Париже, Риме и Неаполе; во Флоренции, Венеции и Вене: по всем тропам, где я бродил, ты пройдёшь снова; всюду, где ступало моё копыто, ступит и твоя ножка сильфиды. Десять лет назад я метался по Европе полубезумный; отвращение, ненависть и ярость были моими спутниками; теперь же я вернусь туда исцелённым и очищенным, с ангелом-утешителем подле себя.

Я рассмеялась в ответ на эти слова.

— Я не ангел, — заявила я, — и не стану им до самой смерти: я буду самой собой. Мистер Рочестер, вы не должны ни ждать, ни требовать от меня ничего небесного, ибо вы этого не получите — как и я не получу небесного от вас; чего я вовсе и не жду.

— А чего же ты ждёшь от меня?

— Некоторое время вы, быть может, будете таким, как сейчас, — очень недолгое время; а потом остынете; потом станете капризны; потом суровы, и мне придётся немало потрудиться, чтобы вам угодить; но, когда вы вполне ко мне привыкнете, вы, может статься, снова меня полюбите — полюбите, я говорю, а не будете влюблены. Полагаю, ваша страсть перекипит за полгода, а то и раньше. Я замечала в книгах, написанных мужчинами, что именно этот срок отводится как крайний предел мужнина пыла. И всё же я надеюсь, что как друг и товарищ я никогда не сделаюсь совсем неприятна моему дорогому хозяину.

— Неприятна! И снова полюблю тебя! Думаю, я буду любить тебя вновь и вновь: и заставлю тебя признать, что я не просто люблю, а обожаю тебя — искренне, пылко, неизменно.

— Но разве вы не капризны, сэр?

— С женщинами, которые нравятся мне лишь лицом, я сущий дьявол, едва обнаружу, что у них нет ни души, ни сердца, — когда они открывают предо мною лишь пустоту, пошлость, а то и глупость, грубость и вздорный нрав; но перед ясным взглядом и красноречивым языком, перед душой, слепленной из огня, и характером, который гнётся, но не ломается, — гибким и вместе твёрдым, податливым и постоянным, — я всегда нежен и верен.

— А случалось ли вам знать подобный характер, сэр? Любили ли вы кого-нибудь такого?

— Я люблю его сейчас.

— Но до меня — если я и вправду хоть в чём-то отвечаю вашей взыскательной мерке?

— Мне никогда не встречалось твоё подобие. Джейн, ты нравишься мне и покоряешь меня — ты будто подчиняешься, и мне мила эта твоя уступчивость; и, покуда я обвиваю вокруг пальца мягкую шелковистую прядь, по руке моей до самого сердца пробегает трепет. Я во власти чар — побеждён; и власть эта слаще, чем я в силах выразить; а покорность, которую я испытываю, чарует сильнее любого триумфа, какой я мог бы одержать. Отчего ты улыбаешься, Джейн? Что означает это непостижимое, это лукавое выражение лица?

— Я думала, сэр (простите мне эту мысль, она пришла невольно), я думала о Геркулесе и Самсоне с их чаровницами...

— Ах ты, маленькое эльфийское...

— Тише, сэр! Сейчас вы говорите не слишком мудро, как и те господа поступали не слишком мудро. Впрочем, будь они женаты, они, без сомнения, суровостью мужей возместили бы свою мягкость женихов; так, боюсь, поступите и вы. Любопытно, что вы ответите мне через год, если я попрошу у вас милости, которую вам не удобно или не угодно будет оказать.

— Попроси у меня чего-нибудь сейчас, Джанет, самой малости: я жажду, чтобы меня умоляли...

— Непременно, сэр; у меня и просьба уже готова.

— Говори же! Но если ты поднимешь на меня глаза и улыбнёшься вот так, я поклянусь согласиться, ещё не зная на что, и окажусь в дураках.

— Вовсе нет, сэр; я прошу лишь об одном: не посылайте за драгоценностями и не венчайте меня розами; с тем же успехом вы могли бы обшить каёмкой из золотого кружева тот простенький носовой платок, что у вас в руках.

— С тем же успехом я мог бы «золотить чистое золото». Знаю: стало быть, твоя просьба удовлетворена — до поры. Я отзову распоряжение, посланное банкиру. Но ты ведь ещё ничего не попросила; ты вымолила лишь отмену дара: попробуй ещё раз.

— Что ж, сэр, будьте так добры, удовлетворите моё любопытство, весьма разгоревшееся по одному поводу.

Он смутился.

— Что? Что такое? — спросил он поспешно. — Любопытство — опасная просьба: хорошо, что я не давал обета исполнять всякое желание...

— Но в исполнении этой просьбы не может быть никакой опасности, сэр.

— Выкладывай, Джейн; хотя я предпочёл бы, чтобы вместо простого допытывания о некой, быть может, тайне это было желанием получить половину моего состояния.

— Полно, царь Артаксеркс! На что мне половина вашего состояния? Уж не считаете ли вы меня ростовщиком-иудеем, ищущим выгодного вложения в землю? Я предпочла бы полное ваше доверие. Ведь вы не отлучите меня от своего доверия, если допускаете к своему сердцу?

— Тебе открыто всё моё доверие, какое стоит иметь, Джейн; но, ради Бога, не желай себе бесполезного бремени! Не тянись за ядом — не обернись у меня на руках сущей Евой!

— Отчего же, сэр? Вы только что говорили мне, как любите, чтобы вас побеждали, и как приятны вам уговоры. Не лучше ли мне воспользоваться этим признанием и начать льстить и умолять — да хоть плакать и дуться, если понадобится, — единственно ради того, чтобы испытать свою власть?

— Только посмей на подобный опыт. Посягни, возомни о себе — и игра проиграна.

— В самом деле, сэр? Вы быстро сдаётесь. Как сурово вы сейчас глядите! Брови у вас сделались толщиною с мой палец, а лоб напоминает то, что в одних весьма удивительных стихах я однажды видела названным «синей громадой грозовых туч». Таков, надо думать, будет ваш супружеский вид, сэр?

— Если таков будет твой супружеский вид, то я, как христианин, скоро откажусь от мысли делить кров с каким-то духом или саламандрой. Но о чём же ты хотела спросить, создание, — выкладывай!

— Ну вот, теперь вы уже нелюбезны; а грубость мне куда милее лести. Я предпочту быть созданием, нежели ангелом. Вот о чём я хочу спросить: зачем вы так старались уверить меня, будто хотите жениться на мисс Ингрэм?

— И только-то? Слава Богу, что не хуже! — И тут он разгладил свои чёрные брови, посмотрел на меня сверху вниз, улыбаясь, и погладил меня по волосам, словно радуясь, что беда миновала. — Пожалуй, я могу сознаться, — продолжал он, — хоть и рискую немного тебя рассердить, Джейн, — а я видел, каким огненным духом ты умеешь быть в гневе. Вчера в прохладном лунном свете ты вся пылала, когда взбунтовалась против судьбы и потребовала себе равного со мной положения. Джанет, кстати сказать, ведь это ты сделала мне предложение.

— Разумеется, я. Но ближе к делу, прошу вас, сэр, — мисс Ингрэм?

— Что ж, я разыгрывал ухаживание за мисс Ингрэм, потому что хотел довести тебя до такой же безумной любви ко мне, какую сам питал к тебе; и я знал, что ревность — лучший союзник, какого я мог призвать на помощь ради этой цели.

— Превосходно! Вот теперь вы измельчали — стали не крупнее кончика моего мизинца. Поступать так — жгучий стыд и вопиющий позор. Неужели вы вовсе не подумали о чувствах мисс Ингрэм, сэр?

— Все её чувства сводятся к одному — к гордыне; а её не мешает смирить. Ты ревновала, Джейн?

— Неважно, мистер Рочестер: вам вовсе не любопытно это знать. Ответьте мне честно ещё раз. Не думаете ли вы, что мисс Ингрэм пострадает от вашего бесчестного кокетства? Не почувствует ли она себя покинутой и брошенной?

— Немыслимо! Я ведь рассказал тебе, что это она, напротив, покинула меня: слух о моём разорении в единый миг охладил, вернее, погасил её пыл.

— У вас удивительно расчётливый склад ума, мистер Рочестер. Боюсь, ваши принципы в иных вопросах несколько причудливы.

— Мои принципы, Джейн, никто никогда не воспитывал: должно быть, они выросли чуточку кривобокими за недостатком присмотра.

— Ещё раз, серьёзно: могу ли я наслаждаться дарованным мне великим благом, не опасаясь, что кто-то другой терпит ту горькую боль, какую я сама испытала недавно?

— Можешь, моя добрая девочка: нет на свете другого существа, которое любило бы меня столь же чистой любовью, как ты, — ибо я умащаю свою душу этим отрадным елеем, Джейн, верой в твою любовь.

Я прижалась губами к руке, лежавшей у меня на плече. Я любила его очень сильно — сильнее, чем решалась сказать, — сильнее, чем в силах выразить слова.

— Попроси ещё чего-нибудь, — сказал он немного погодя, — мне отрада, когда меня умоляют и когда я уступаю.

У меня уже была наготове новая просьба.

— Объяснитесь с миссис Фэйрфакс, сэр: вчера вечером она видела меня с вами в холле и была потрясена. Дайте ей какое-нибудь объяснение, прежде чем я снова встречусь с нею. Мне тяжело, что столь достойная женщина обо мне дурно думает.

— Ступай в свою комнату и надень шляпку, — ответил он. — Сегодня утром я намерен взять тебя с собою в Милкот; и пока ты собираешься на прогулку, я просвещу разум старушки. Уж не решила ли она, Джанет, что ты отдала весь мир за любовь и сочла его не жаль потерять?

— Полагаю, она решила, что я забыла своё положение — и ваше, сэр.

— Положение! положение!.. твоё положение — в моём сердце и на шеях тех, кто вздумал бы оскорбить тебя ныне или впредь. Ступай.

Я быстро оделась; и, услыхав, что мистер Рочестер вышел из гостиной миссис Фэйрфакс, поспешила туда. Старушка читала своё утреннее чтение из Писания — урок, положенный на этот день; Библия лежала перед нею раскрытая, а очки покоились на страницах. Занятие её, прерванное известием мистера Рочестера, казалось теперь забытым: глаза её, устремлённые на голую стену напротив, выражали изумление тихой души, потрясённой небывалой вестью. Завидев меня, она встрепенулась: сделала некое усилие улыбнуться и подобрала несколько слов поздравления; но улыбка угасла, а фраза так и осталась недосказанной. Она подняла очки, закрыла Библию и отодвинула кресло от стола.

— Я так поражена, — начала она, — что просто не знаю, что и сказать вам, мисс Эйр. Уж не пригрезилось ли мне всё это? Порой я задремлю, сидя в одиночестве, и мне мерещится то, чего никогда не бывало. Не раз, забывшись в полудрёме, я воображала, будто мой дорогой муж, скончавшийся пятнадцать лет назад, вошёл и сел подле меня; и мне даже слышалось, как он зовёт меня по имени, Элис, как бывало прежде. Так вот, скажите мне, правда ли, что мистер Рочестер просил вас стать его женой? Не смейтесь надо мною. Но мне и вправду показалось, будто пять минут назад он вошёл сюда и сказал, что через месяц вы будете его женою.

— Он и мне сказал то же самое, — ответила я.

— Сказал! И вы ему верите? Вы приняли его предложение?

— Да.

Она глядела на меня в недоумении.

— Никогда бы я такого не подумала. Он человек гордый: все Рочестеры были горды; а отец его, во всяком случае, любил деньги. Да и его самого всегда считали расчётливым. И он намерен на вас жениться?

— Так он мне говорит.

Она оглядела меня с головы до ног: в глазах её я прочла, что они не отыскали во мне чар, достаточно сильных, чтобы разгадать эту загадку.

— Уму непостижимо! — продолжала она. — Но, без сомнения, это правда, коль скоро вы так говорите. Чем это обернётся, не берусь судить: право, не знаю. В подобных случаях часто желательно равенство в положении и в состоянии; а меж вами двадцать лет разницы. Он вам едва ли не в отцы годится.

— Что вы, миссис Фэйрфакс! — воскликнула я, задетая за живое. — Какой же он мне отец! Всякий, кто увидит нас вместе, ни на миг такого не подумает. Мистер Рочестер выглядит так молодо и столь же молод, как иные мужчины в двадцать пять лет.

— И он вправду по любви на вас женится? — спросила она.

Меня так уязвили её холодность и недоверие, что слёзы навернулись мне на глаза.

— Мне жаль огорчать вас, — продолжала вдова, — но вы так молоды и так мало знаете мужчин, что мне хотелось предостеречь вас. Есть старинная поговорка: «Не всё то золото, что блестит»; и в этом случае я и впрямь опасаюсь, что откроется нечто иное, нежели ждём мы с вами.

— Отчего? Разве я чудовище? — сказала я. — Разве немыслимо, чтобы мистер Рочестер питал ко мне искреннюю привязанность?

— Отчего же, вы очень милы; и за последнее время очень похорошели; и мистер Рочестер, смею сказать, к вам привязан. Я всегда замечала, что вы вроде как его любимица. Бывали минуты, когда ради вас же я тревожилась из-за его явного предпочтения и хотела вас предостеречь; но не решалась даже намекнуть на возможность дурного. Я знала, что подобная мысль поразит, а может, и оскорбит вас; а вы держались так скромно, так безукоризненно благоразумно и рассудительно, что я надеялась: вы сумеете сами себя уберечь. Не могу передать вам, как я мучилась вчера вечером, когда искала вас по всему дому и нигде не находила ни вас, ни хозяина; а затем, в полночь, увидела, как вы входите вместе с ним.

— Ну, теперь не будем об этом, — нетерпеливо перебила я. — Довольно того, что всё было как должно.

— Надеюсь, всё и в конце будет как должно, — сказала она. — Но, поверьте мне, осторожности много не бывает. Постарайтесь держать мистера Рочестера на расстоянии; не доверяйтесь ни ему, ни самой себе. Джентльмены его положения не привыкли жениться на своих гувернантках.

Я начинала не на шутку раздражаться; к счастью, вбежала Адель.

— Позвольте мне поехать, позвольте и мне поехать в Милкот! — вскричала она. — Мистер Рочестер не хочет, а ведь в новой карете столько места. Упросите его взять меня, мадемуазель.

— Непременно, Адель. — И я поспешила прочь вместе с нею, радуясь возможности покинуть свою мрачную наставницу. Карета была готова; её как раз подавали к подъезду, а мой хозяин расхаживал по мостовой, и Пилот бегал за ним туда и обратно.

— Адель ведь может поехать с нами, сэр, не правда ли?

— Я сказал ей — нет. Никаких сорванцов! Одна ты со мной поедешь.

— Позвольте ей поехать, мистер Рочестер, прошу вас: так будет лучше.

— Ничуть: она будет нам помехой.

Он был непреклонен и во взгляде, и в голосе. Холод предостережений миссис Фэйрфакс и сырость её сомнений ещё лежали на мне; что-то зыбкое и неверное закралось в мои надежды. Я наполовину утратила ощущение своей власти над ним. Я уж готова была машинально повиноваться ему, не прекословя более; но, помогая мне сесть в карету, он заглянул мне в лицо.

— В чём дело? — спросил он. — Куда девалось всё солнце? Ты и вправду хочешь, чтобы малютка поехала? Тебя огорчит, если она останется?

— Мне бы куда больше хотелось взять её, сэр.

— Тогда живо за шляпкой — и назад, как молния! — крикнул он Адели.

Она повиновалась с той быстротой, на какую была способна.

— В конце концов, одно испорченное утро — не велика беда, — сказал он, — когда я вскоре намерен завладеть тобою — твоими мыслями, беседой, обществом — на всю жизнь.

Адель, когда её усадили, принялась целовать меня в благодарность за моё заступничество; её тотчас же водворили в угол по другую сторону от него. Тогда она стала выглядывать оттуда в мою сторону; столь суровый сосед был слишком стеснителен: ему, в теперешнем его сварливом расположении, она не смела шепнуть ни единого замечания и ни о чём его расспросить.

— Пустите её ко мне, — попросила я, — она, пожалуй, будет вам докучать, сэр: тут, с этой стороны, вдоволь места.

Он передал её мне, точно комнатную собачонку.

— Всё-таки отправлю её в пансион, — сказал он, но теперь уже улыбаясь.

Адель услышала его и спросила, поедет ли она в пансион «sans mademoiselle?».

— Да, — ответил он, — решительно sans mademoiselle; ибо мадемуазель я увезу на луну и там отыщу пещеру в одной из белых долин меж вершинами вулканов, и мадемуазель будет жить там со мною, и только со мною.

— Ей нечего будет есть, вы её уморите голодом, — заметила Адель.

— Я стану собирать для неё манну утром и вечером: равнины и склоны на луне белы от манны, Адель.

— Ей захочется согреться: где же она возьмёт огонь?

— Огонь бьёт из лунных гор: когда ей станет холодно, я отнесу её на вершину и уложу на краю кратера.

— Oh, qu’elle y sera mal — peu comfortable! А платья её, они износятся: где ей взять новые?

Мистер Рочестер сделал вид, будто озадачен.

— Гм! — сказал он. — Как бы ты поступила, Адель? Пораскинь-ка умом, придумай что-нибудь. Как, по-твоему, сгодилось бы белое или розовое облако вместо платья? А из радуги вышел бы недурной шарф.

— Ей куда лучше так, как есть, — заключила Адель, поразмыслив некоторое время. — К тому же ей наскучит жить на луне с вами одним. На месте мадемуазель я бы ни за что не согласилась ехать с вами.

— А она согласилась: она дала слово.

— Но вы её туда не доставите; на луну нет дороги: там один только воздух; а ни вы, ни она не умеете летать.

— Адель, взгляни-ка на то поле.

Мы уже выехали за ворота Торнфилда и легко катили по гладкой дороге в Милкот, где пыль хорошенько прибило грозой, а низкие изгороди и высокие деревья по обе стороны блестели зелёной, освежённой дождём листвой.

— На том поле, Адель, я гулял поздним вечером недели две назад — в тот самый вечер, когда ты помогала мне ворошить сено на лугах в саду; и, устав грести валки, я присел отдохнуть на перелазе; и вот я вынул книжицу и карандаш и принялся писать про несчастье, что постигло меня давным-давно, и про то, как жажду я счастливых дней впереди: я писал очень быстро, хотя свет уже угасал на странице, когда что-то поднялось по тропинке и остановилось в двух шагах от меня. Я взглянул на это. То было крохотное существо с фатой из паутинки на голове. Я поманил его подойти ближе; и вскоре оно стало у моего колена. Я не заговаривал с ним, и оно не заговаривало со мною словами; но я читал в его глазах, а оно — в моих; и наш безмолвный разговор был примерно таков:

Это была фея, явившаяся из страны эльфов, как она сказала; и явилась она затем, чтобы сделать меня счастливым: я должен покинуть с нею обыденный мир и удалиться в уединённое место — например, на луну, — и она кивнула на её серп, всходивший над Хэй-Хиллом; она поведала мне про алебастровую пещеру и серебряную долину, где мы могли бы поселиться. Я сказал, что охотно поехал бы; но напомнил ей, как ты напомнила мне, что у меня нет крыльев и я не умею летать.

«О, — отвечала фея, — это ничего не значит! Вот талисман, который устранит все препятствия», — и она протянула прелестное золотое кольцо. «Надень его, — сказала она, — на четвёртый палец моей левой руки, и я твоя, а ты мой; и мы покинем землю и создадим свой собственный рай вон там». Она снова кивнула на луну. Кольцо, Адель, у меня в кармане, под видом соверена; но я вскоре намерен снова обратить его в кольцо.

— Но при чём же тут мадемуазель? Мне дела нет до феи: вы ведь сказали, что на луну увезёте мадемуазель?

— Мадемуазель и есть фея, — прошептал он таинственно.

На это я велела ей не обращать внимания на его шутки; а она, со своей стороны, выказала изрядный запас истинно французского скептицизма: назвала мистера Рочестера «un vrai menteur» и заверила его, что нисколько не верит его «contes de fée», и что «du reste, il n’y avait pas de fées, et quand même il y en avait»: она уверена, что они никогда бы ему не явились, не подарили бы ему колец и не предложили жить с ним на луне.

Час, проведённый в Милкоте, оказался для меня довольно тягостным. Мистер Рочестер заставил меня зайти в некий шёлковый магазин: там мне велено было выбрать полдюжины платьев. Мне было ненавистно это занятие, я умоляла отложить его: нет — с ним следовало покончить теперь же. Ценою просьб, высказанных горячим шёпотом, я убавила полдюжины до двух; впрочем, он поклялся, что выберет их сам. С тревогой следила я, как взгляд его блуждает по пёстрым запасам: он остановился на роскошном шёлке ослепительнейшего аметистового оттенка и на великолепном розовом атласе. Я сказала ему новой чередою шёпота, что с таким же успехом он мог бы сразу купить мне золотое платье и серебряную шляпку: я, право же, ни за что не отважусь надеть то, что он выбрал. С неимоверным трудом — ибо он был упрям, как камень, — я убедила его сделать обмен в пользу скромного чёрного атласа и жемчужно-серого шёлка. «Пока сойдёт, — сказал он, — но он ещё увидит меня сверкающей, как цветочная клумба».

Как я была рада вытащить его из шёлкового магазина, а затем и из ювелирной лавки: чем больше он мне покупал, тем сильнее пылали мои щёки от чувства досады и унижения. Когда мы снова сели в карету, и я откинулась назад, разгорячённая и измученная, мне вспомнилось то, что в вихре событий, тёмных и светлых, я вовсе позабыла, — письмо моего дяди, Джона Эйра, к миссис Рид: его намерение усыновить меня и сделать своею наследницей. «Право, было бы облегчением, — подумала я, — имей я хоть самую малую независимость; мне ни за что не вынести, чтобы мистер Рочестер наряжал меня, как куклу, или чтобы я сидела, точно вторая Даная, под золотым дождём, что ежедневно осыпает меня. Я напишу на Мадейру, едва вернусь домой, и сообщу дяде Джону, что выхожу замуж и за кого: будь у меня хоть надежда однажды принести мистеру Рочестеру приращение состояния, мне легче было бы сносить теперь его попечение обо мне». И, несколько успокоенная этой мыслью (которую я не преминула в тот же день исполнить), я отважилась снова встретить взгляд моего хозяина и возлюбленного, столь упорно искавший моего, хотя я отворачивала и лицо, и глаза. Он улыбнулся; и мне подумалось, что такою улыбкою султан в блаженную и нежную минуту, верно, одаряет рабыню, которую обогатили его золото и самоцветы: я с силою стиснула его руку, что вечно охотилась за моею, и оттолкнула её обратно, побагровевшую от страстного пожатия.

— Не смотрите на меня этак, — сказала я, — а не то я до скончания века буду носить одни лишь свои старые ловудские платья. Я обвенчаюсь вот в этом сиреневом ситце: а из жемчужно-серого шёлка можете смастерить себе халат, а из чёрного атласа — бесконечную вереницу жилетов.

Он рассмеялся; он потёр руки.

— Ах, что за отрада видеть её и слышать! — воскликнул он. — Ну не своеобразна ли она? Не остра ли на язык? Я не променял бы эту одну маленькую английскую девушку на весь сераль Великого Турка, со всеми газельими очами и станами гурий!

Восточный намёк снова уязвил меня.

— Я ни на дюйм не заменю вам сераля, — сказала я, — так что не считайте меня равноценной ему. Если у вас есть влечение к чему-нибудь в этом роде, извольте, сэр, безотлагательно отправляться на базары Стамбула и пустить на обширную закупку невольниц часть тех лишних денег, которые вы, как видно, не знаете, на что здесь с толком потратить.

— А чем же займётесь вы, Джанет, покуда я стану торговаться за столько-то тонн живого мяса и такой изрядный набор чёрных очей?

— Я буду готовиться к тому, чтобы отправиться миссионеркой и проповедовать свободу порабощённым — обитательницам вашего гарема в том числе. Я проникну туда и подниму бунт; и вы, трёхбунчужный паша, каков вы есть, сэр, в мгновение ока окажетесь закованы в наши руки; и я, со своей стороны, ни за что не соглашусь разбить ваши оковы, пока вы не подпишете хартию, самую вольную, какую когда-либо жаловал деспот.

— Я согласился бы отдаться на вашу милость, Джейн.

— Не было бы у меня никакой милости, мистер Рочестер, если бы вы вымаливали её с этаким взглядом. Пока вы смотрите так, я была бы уверена, что, какую бы хартию вы ни даровали под принуждением, первым же вашим делом, едва освободясь, будет нарушить её условия.

— Помилуйте, Джейн, чего же вы хотите? Боюсь, вы принудите меня пройти ещё и через тайный обряд венчания, помимо совершённого у алтаря. Вы, я вижу, выговорите себе особые условия — каковы же они будут?

— Мне надобно лишь спокойствие души, сэр, не раздавленной грудой обязательств. Помните ли вы, что говорили о Селине Варанс? — о бриллиантах, о кашемирах, которые вы ей дарили? Я не желаю быть вашей английской Селиной Варанс. Я по-прежнему буду гувернанткой Адели; этим я заработаю себе стол и кров и тридцать фунтов в год сверх того. На эти деньги я обзаведусь собственным гардеробом, а вы не дадите мне ничего, кроме…

— Ну, а кроме чего?

— Вашего уважения; и если я отвечу вам своим, этот долг будет уплачен.

— Что ж, по хладнокровному прирождённому нахальству и чистой врождённой гордости вам нет равных, — сказал он. Мы уже подъезжали к Торнфилду. — Не угодно ли вам отобедать со мною нынче? — спросил он, когда мы вновь въехали в ворота.

— Нет, благодарю вас, сэр.

— А отчего же «нет, благодарю», позволено ли будет спросить?

— Я никогда не обедала с вами, сэр, и не вижу причины делать это ныне — пока…

— Пока что? Вы обожаете недомолвки.

— Пока не буду вынуждена.

— Или вы полагаете, что я пожираю пищу, как людоед или упырь, коли так страшитесь быть сотрапезницей моей трапезы?

— Я не строила на сей счёт никаких предположений, сэр; но мне хочется прожить, как заведено, ещё месяц.

— Вы сей же час бросите своё гувернантское рабство.

— Право, прошу прощения, сэр, но не брошу. Я буду продолжать всё, как обыкновенно. Целый день я стану держаться от вас в стороне, как привыкла; вы можете посылать за мною вечером, когда вам угодно будет меня видеть, и тогда я приду; но не в иную пору.

— Мне надобно закурить, Джейн, или взять понюшку табаку в утешение под всем этим, «pour me donner une contenance», как выразилась бы Адель; а у меня, на беду, нет ни сигарного портсигара, ни табакерки. Но послушайте — шепну вам на ухо. Ныне ваш черёд, маленькая тиранка, но вскоре наступит и мой; и когда я однажды крепко завладею вами, дабы иметь и удерживать, я просто — выражаясь фигурально — прикреплю вас к цепочке вот вроде этой, — тут он коснулся цепочки от часов. — Да, милая крошка, я буду носить вас на груди, чтобы не утратить своей драгоценности.

Он произнёс это, помогая мне сойти с экипажа, и, покуда он затем высаживал Адель, я вошла в дом и благополучно совершила отступление наверх.

Вечером он, как положено, призвал меня к себе. Я приготовила ему занятие, ибо твёрдо решила не проводить всё время в беседе с глазу на глаз. Я помнила его прекрасный голос; я знала, что он любит петь — как обыкновенно любят хорошие певцы. Сама я не была певицей и, по его взыскательному суду, не была и музыкантшей; но я находила отраду в том, чтобы слушать, когда исполнение было хорошо. Едва сумерки, этот час романтики, начали опускать над решётчатым окном своё синее звёздное знамя, как я поднялась, открыла фортепьяно и стала умолять его, ради самого неба, спеть мне что-нибудь. Он сказал, что я капризная колдунья и что он предпочёл бы петь в другой раз; но я объявила, что нет времени лучше нынешнего.

— Люблю ли я его голос? — спросил он.

— Очень. — Я не была склонна потворствовать этому его чувствительному тщеславию; но единожды и из соображений выгоды готова была даже приласкать и раззадорить его.

— Тогда, Джейн, вы должны сыграть мне аккомпанемент.

— Хорошо, сэр, я попробую.

Я и вправду попробовала, но тотчас была сметена со стула и наречена «жалкой неумехой». Бесцеремонно оттеснённая в сторону — чего я как раз и желала, — я уступила ему своё место, и он принялся аккомпанировать самому себе, ибо играл он не хуже, чем пел. Я поспешила укрыться в оконной нише. И покуда я сидела там, глядя на застывшие деревья и смутную лужайку, на нежный напев были спеты бархатным голосом такие стихи:

«Верней любви не ведал свет,

Чем та, что в сердце зажжена,

И вихрем жизненный поток

Гнала по жилам мне она.

Её приход был мне что день,

Уход — мучительная боль;

И всякий миг, что медлил шаг,

Мне в жилы леденил всю кровь.

Мечтал я о безвестном счастье:

Любя, любимым быть в ответ;

И к этой цели устремлялся,

Как жадный и слепой атлет.

Но, как пустыня, необъятен

Был меж двух жизней наших дол,

Опасен, как зелёный, пенный

Бег океанских грозных волн;

Как тропка грабежа, зловещ —

Сквозь дебри, чащу без дорог;

Ведь Сила, Право, Скорбь и Гнев

Меж двух духов вставали в ряд.

Я шёл на риск; препон не чтил;

Приметам грозным вопреки;

Что ни грозило, ни страшило —

Я мчал стремглав, презрев беду.

Летела радуга моя,

Как свет, я нёсся, как во сне;

Ведь дивно встало предо мной

Дитя Дождя и Светлых Струй.

И на туманных тучах бед

Та тихая, святая радость;

И всё равно мне, сколь густа

И мрачна близящаяся напасть.

Мне всё равно в сей сладкий миг,

Хотя бы всё, чем я пренебрёг,

На крыльях быстрых налетело,

Суля мне мщенья лютый рок:

Пусть гордый Гнев меня сразит,

И Право преградит мне путь,

И грозно Сила, хмуря бровь,

Клянётся вечно мне враждой.

Свою ручонку с верой чистой

Любовь вложила в длань мою

И поклялась, что брачных уз

Святыня свяжет наш союз.

Любовь клялась, скрепив лобзаньем,

Со мной и жить, и умереть;

И вот я счастлив безымянно.

Люблю — и я любим в ответ!»

Он встал и подошёл ко мне, и я увидела, что лицо его всё пылает, что его орлиный глаз мечет искры, а в каждой чёрточке — нежность и страсть. На миг я оробела, но затем собралась с духом. Ни нежных сцен, ни дерзких порывов я не желала, а мне грозило и то и другое; надлежало приготовить оружие защиты — и я наточила язык: когда он приблизился ко мне, я с колкостью спросила, «на ком же он теперь собирается жениться?»

— Странный вопрос из уст его любезной Джейн.

— Право же! Я почитала его весьма естественным и необходимым: ведь он толковал о том, что его будущая жена умрёт вместе с ним. Что означала эта языческая мысль? Я вовсе не намерена умирать вместе с ним — пусть на это не рассчитывает.

— О, всё, чего он жаждал, о чём молился, — чтобы я жила с ним! Смерть не для таких, как я.

— Отчего же, для таких: я имею на смерть, когда придёт мой срок, столь же полное право, как и он; но я дождусь этого срока и не позволю умчать себя в костёр самосожжения.

— Прощу ли я ему эту себялюбивую мысль и докажу ли прощение примирительным поцелуем?

— Нет: я предпочла бы быть от того избавлена.

Тут я услышала, как меня величают «чёрствым созданьицем»; и было прибавлено, что «всякая иная женщина растаяла бы до мозга костей, услыхав эти строфы, пропетые ей в похвалу».

Я заверила его, что жестка от природы — тверда, как кремень, — и что он не раз найдёт меня такою; и что, сверх того, я твёрдо решила показать ему разные шероховатые стороны моего нрава прежде, чем истекут предстоящие четыре недели: пусть он в полной мере узнает, какую сделку заключил, покуда ещё есть время её расторгнуть.

— Не угомонюсь ли я и не поговорю ли рассудительно?

— Я угомонюсь, коли ему угодно; а что до рассудительных речей, то я льщу себя мыслью, что как раз этим сейчас и занята.

Он досадовал, фыркал, отдувался. «Прекрасно, — думала я, — можете кипятиться и ёрзать сколько душе угодно; но это, я уверена, наилучший образ действий с вами. Я люблю вас больше, чем в силах выразить; но я не желаю опускаться в приторную пучину чувствительности; и этой иглою острословия я удержу и вас от края бездны, а сверх того, её едким остриём сохраню между вами и собою то расстояние, что всего вернее послужит нашей истинной обоюдной пользе».

Понемногу я довела его до немалого раздражения; а затем, когда он в сердцах удалился в самый дальний угол комнаты, я поднялась и, сказав: «Желаю вам доброй ночи, сэр» — своим обычным, привычно почтительным тоном, выскользнула в боковую дверь и удалилась.

Заведённого порядка я держалась всю пору испытания — и с наилучшим успехом. Он, правда, пребывал в изрядно сварливом и колючем расположении духа; но в целом я видела, что он превосходно забавляется и что кроткая, как у ягнёнка, покорность и голубиная чувствительность, хотя и питали бы более его деспотизм, менее пришлись бы по вкусу его рассудку, удовлетворили бы здравый его смысл и даже угодили бы его склонностям куда меньше.

При посторонних я была, как прежде, почтительна и тиха; иной образ поведения был бы неуместен: лишь в вечерних беседах я так перечила и досаждала ему. Он по-прежнему исправно посылал за мною, лишь только часы били семь; хотя теперь, когда я являлась пред ним, на устах его не бывало таких медовых слов, как «любовь» и «милая»: лучшее, чем меня удостаивали, были «несносная кукла», «злокозненный эльф», «дух», «оборотыш» и тому подобное. Вместо ласк я получала теперь гримасы; вместо пожатия руки — щипок за плечо; вместо поцелуя в щёку — суровое подёргивание за ухо. И всё это было славно: в ту пору я решительно предпочитала эти свирепые милости чему-нибудь более нежному. Миссис Фэйрфакс, я видела, одобряла меня: тревога её на мой счёт улетучилась, а стало быть, я не сомневалась, что поступаю хорошо. Тем временем мистер Рочестер уверял, будто я извожу его до костей, и грозил страшной местью за нынешнее моё поведение в некий срок, что вот-вот наступит. Я втихомолку посмеивалась над его угрозами. «Ныне я могу держать вас в разумной узде, — размышляла я, — и не сомневаюсь, что сумею делать это и впредь: коли одна уловка утратит силу, придётся измыслить другую».

И всё же задача моя была не из лёгких; нередко мне куда охотнее хотелось порадовать его, нежели дразнить. Мой будущий муж становился для меня целым миром; и более чем миром — едва ли не моей надеждой на рай. Он стоял между мною и всякою мыслью о вере, как затмение встаёт между человеком и широким солнцем. В те дни я не могла разглядеть Бога за Его созданием: из него-то я и сотворила себе кумира.