Chapter 23 of 38

ГЛАВА XXIII

Над Англией сиял великолепный разгар лета: столь чистое небо, столь лучистое солнце, какие тогда стояли долгою чередою, редко балуют — хотя бы и поодиночке — наш омытый волнами край. Казалось, будто стая итальянских дней прилетела с юга, точно вереница дивных перелётных птиц, и опустилась отдохнуть на утёсах Альбиона. Сено было всё убрано; поля вокруг Торнфилда зеленели гладко скошенные; дороги белели, запёкшись на солнце; деревья стояли в тёмном расцвете; изгороди и рощи, густолиственные и насыщенных тонов, красиво оттеняли солнечную желтизну расчищенных лугов, что лежали между ними.

В канун Иванова дня Адель, утомлённая полдневным сбором дикой земляники на Хэйской тропе, легла спать с заходом солнца. Я подождала, пока она уснёт, и, оставив её, отправилась в сад.

Наступил теперь самый сладостный час из двадцати четырёх: «День истощил свои палящие огни», и роса прохладно ложилась на изнывающую от зноя равнину и на опалённые вершины. Там, где солнце село в простом величии — без пышной свиты облаков, — раскинулся торжественный пурпур, пылавший светом рдяного самоцвета и печного пламени в одной точке, на одном гребне холма, и всё выше, всё шире, всё мягче и мягче простиравшийся над половиною небосвода. У востока была своя прелесть — тонкая, глубокая синева, и свой скромный алмаз: восходящая, одинокая звезда; скоро он мог бы похвалиться луною, но она ещё пряталась за окоём.

Некоторое время я прохаживалась по мощёной дорожке; но тонкий, хорошо знакомый запах — запах сигары — потянулся из какого-то окна; я заметила, что рама библиотеки приотворена на ширину ладони; я знала, что оттуда за мною могут наблюдать, и потому свернула в плодовый сад. Не было в усадьбе уголка укромнее и более похожего на Эдем; он был полон деревьев, он цвёл цветами: очень высокая стена отгораживала его от двора с одной стороны; с другой — буковая аллея заслоняла его от лужайки. В глубине шёл ров с оградой; единственная его граница с пустынными полями; извилистая тропа, обсаженная лаврами и оканчивавшаяся огромным конским каштаном, вокруг ствола которого была устроена скамья, вела вниз к этой ограде. Здесь можно было бродить, оставаясь незамеченной. Пока падала эта медвяная роса, царила эта тишина, сгущались эти сумерки, мне казалось, что я готова блуждать в этой тени вечно; но, проходя цветочными и плодовыми грядами в верхней части сада, куда меня заманил свет всходившей теперь луны, лёгший на эту более открытую его часть, я остановилась — не от звука, не от зрелища, но снова от предостерегающего запаха.

Шиповник и божье дерево, жасмин, гвоздика и роза давно уже приносили свою вечернюю жертву благовоний: но этот новый аромат не принадлежит ни кусту, ни цветку; это — я узнаю его слишком хорошо — это сигара мистера Рочестера. Я оглядываюсь и прислушиваюсь. Я вижу деревья, отягчённые зреющими плодами. Я слышу соловья, заливающегося в роще за полмили отсюда; ни единой движущейся фигуры не видно, ни единого приближающегося шага не слышно; но благоухание усиливается: мне надо бежать. Я направляюсь к калитке, ведущей в кустарник, — и вижу входящего мистера Рочестера. Я отступаю в увитую плющом нишу; он не задержится надолго: скоро он вернётся туда, откуда пришёл, и, если я буду сидеть тихо, он вовсе меня не заметит.

Но нет — вечерний час так же приятен ему, как и мне, и этот старинный сад так же его манит; он не спеша идёт дальше, то приподнимая ветви крыжовника, чтобы взглянуть на ягоды, крупные, как сливы, которыми они увешаны, то срывая со стены спелую вишню, то склоняясь над букетиком цветов — то ли вдохнуть их аромат, то ли полюбоваться росинками на лепестках. Большая ночная бабочка с гудением проносится мимо меня; она садится на растение у самых ног мистера Рочестера: он замечает её и наклоняется, чтобы рассмотреть.

«Вот теперь он стоит ко мне спиною, — подумала я, — и к тому же занят; быть может, если я ступать буду тихо, мне удастся ускользнуть незамеченной».

Я пошла по кромке дерновой окаймы, чтобы хруст гравия не выдал меня: он стоял среди клумб в ярде или двух от того места, где мне надо было пройти; бабочка, по-видимому, всё ещё занимала его. «Я преспокойно проскользну мимо», — размышляла я. Когда я пересекала его тень, длинно легшую на сад от ещё невысоко поднявшейся луны, он сказал негромко, не оборачиваясь:

— Джейн, подите-ка сюда, взгляните на этого молодца.

Я не произвела ни малейшего шума; глаз на затылке у него не было — неужели его тень могла чувствовать? Сперва я вздрогнула, а затем подошла к нему.

— Посмотрите на его крылья, — сказал он, — он напоминает мне какое-то вест-индское насекомое; в Англии нечасто увидишь столь крупного и нарядного ночного гуляку; ну вот — он и улетел.

Бабочка упорхнула. Я и сама смущённо ретировалась было; но мистер Рочестер последовал за мною, и, когда мы дошли до калитки, он сказал:

— Вернитесь: в такую дивную ночь грешно сидеть в доме; и уж наверное никому не захочется ложиться спать, покуда закат вот так встречается с восходом луны.

Один из моих недостатков в том, что, хотя язык мой порою и достаточно скор на ответ, бывают минуты, когда он прискорбно изменяет мне в подыскании оправдания; и всегда осечка эта случается в некий решительный миг, когда лёгкое словцо или благовидный предлог особенно нужны, чтобы выпутаться из мучительного замешательства. Мне не хотелось гулять в этот час одной с мистером Рочестером по сумрачному саду; но я не могла найти повода, чтобы уйти. Я шла за ним медлящим шагом, усердно ища в мыслях способа высвободиться; но сам он выглядел так спокойно и притом так серьёзно, что мне стало стыдно за своё смятение: зло — если только тут было или предвиделось какое-то зло — казалось, таилось лишь во мне одной; его же дух был безмятежен и ни о чём не подозревал.

— Джейн, — начал он снова, когда мы вошли в лавровую аллею и не спеша побрели вниз, к рву и конскому каштану, — Торнфилд ведь приятное место летом, не правда ли?

— Да, сэр.

— Вы, должно быть, до некоторой степени привязались к дому — вы, у кого есть глаз на красоты природы и изрядно развит орган привязчивости?

— Я и вправду привязалась к нему.

— И хотя я не постигаю, как это вышло, но замечаю, что вы прониклись известной приязнью и к этой глупенькой малышке Адели, и даже к простоватой госпоже Фэйрфакс?

— Да, сэр; по-разному, но я питаю нежность к обеим.

— И вам было бы жаль расстаться с ними?

— Да.

— Жаль! — сказал он, вздохнул и умолк. — Таков всегдашний ход событий в этой жизни, — продолжал он погодя. — Едва вы устроились в приятном пристанище, как некий голос велит вам подняться и идти дальше, ибо час отдыха истёк.

— Мне надо идти дальше, сэр? — спросила я. — Мне надо покинуть Торнфилд?

— Полагаю, что да, Джейн. Мне жаль, Джанет, но, право же, полагаю, что да.

Это был удар; но я не позволила ему сразить меня.

— Что ж, сэр, я буду готова, когда придёт приказ выступать.

— Он пришёл — я должен отдать его нынче же вечером.

— Стало быть, вы собираетесь жениться, сэр?

— Именно-именно, вот-вот: с обычной вашей проницательностью вы попали прямо в самую точку.

— Скоро, сэр?

— Очень скоро, моя… то есть мисс Эйр; и вы, помнится, Джейн, — вы первая, кто мне ещё тогда, когда я сам или молва прямо намекнули вам, что я вознамерился сунуть свою старую холостяцкую шею в священную петлю, вступить в святое состояние супружества, — короче, прижать мисс Ингрэм к своей груди (объятие, конечно, выйдет обширное, но это к делу не относится — такого превосходного создания, как моя прекрасная Бланш, много не бывает); так вот, как я говорил, — да слушайте же меня, Джейн! Вы ведь не оборачиваетесь, чтобы поглядеть вслед новым бабочкам? Это была всего лишь божья коровка, дитя, «полетевшая домой». Я хочу напомнить вам, что именно вы первая сказали мне — с той рассудительностью, которую я в вас уважаю, с той предусмотрительностью, благоразумием и смирением, что приличествуют вашему зависимому и ответственному положению, — что, если я женюсь на мисс Ингрэм, вам с малюткой Аделью лучше немедля убраться прочь. Я оставляю без внимания то оскорбление, которое подобный совет наносит характеру моей возлюбленной; впрочем, когда вы будете далеко, Джанет, я постараюсь о нём забыть: я замечу лишь его мудрость, и притом такую, что сделал его законом своих действий. Адель должна отправиться в школу; а вам, мисс Эйр, надобно приискать новое место.

— Да, сэр, я тотчас дам объявление; а покамест, полагаю… — Я хотела сказать: «полагаю, я могу оставаться здесь, пока не отыщу другого прибежища», — но остановилась, чувствуя, что не стоит рисковать длинной фразою, ибо голос мой был не совсем мне послушен.

— Примерно через месяц я надеюсь стать женихом, — продолжал мистер Рочестер, — а тем временем сам подыщу вам занятие и приют.

— Благодарю вас, сэр; мне жаль причинять…

— О, извиняться нет нужды! Я считаю, что, когда подчинённая исполняет свой долг так хорошо, как исполняли его вы, она имеет некоторое право на любую малую помощь, какую наниматель может ей удобно оказать; более того, я уже прослышал через мою будущую тёщу о месте, которое, по-моему, вам подойдёт: надобно взять на себя воспитание пяти дочерей миссис Дионисий О’Голл из Биттернат-Лоджа, в Коннахте, в Ирландии. Ирландия вам, думается, понравится: там, говорят, такой сердечный народ.

— Это очень далеко, сэр.

— Не беда — девица с вашим здравым смыслом не станет возражать против плавания или расстояния.

— Не против плавания, а против расстояния; и потом, море — это преграда…

— Преграда от чего, Джейн?

— От Англии и от Торнфилда; и…

— Ну?

— От вас, сэр.

Я сказала это почти невольно, и столь же мало повинуясь свободной воле, брызнули мои слёзы. Плакала я, впрочем, беззвучно; я удерживалась от рыданий. Мысль о миссис О’Голл и Биттернат-Лодже холодом сжала мне сердце; ещё холоднее была мысль о всей той пене и рассоле, которым, казалось, суждено было хлынуть между мною и хозяином, рядом с которым я теперь шла; а холоднее всего — воспоминание о другом, ещё более широком океане: богатстве, сословии, обычае, — что пролегли между мною и тем, кого я естественно и неотвратимо любила.

— Это очень далеко, — снова сказала я.

— Далеко, что и говорить; и когда вы доберётесь до Биттернат-Лоджа, в Коннахте, в Ирландии, я больше никогда вас не увижу, Джейн: это совершенно несомненно. Я никогда не езжу в Ирландию, ибо и сам не питаю большой склонности к этой стране. Мы были добрыми друзьями, Джейн, не так ли?

— Да, сэр.

— А когда друзья стоят накануне разлуки, им хочется провести оставшееся им малое время вблизи друг друга. Идёмте! потолкуем спокойно о плавании и о прощании с полчаса или около того, покуда там, в небесах, звёзды вступают в свою сияющую жизнь: вот и каштан; вот и скамья у его старых корней. Идёмте, посидим здесь нынче в мире, хотя нам, быть может, и не суждено больше никогда сидеть здесь вдвоём. — Он усадил меня и сел сам.

— До Ирландии далёкий путь, Джанет, и мне жаль отправлять мою маленькую подругу в столь утомительное странствие; но, если я не могу придумать лучшего, что тут поделаешь? Как вы полагаете, Джейн, есть ли в нас с вами что-то родственное?

Ответить хоть как-нибудь я в этот миг уже не осмеливалась: сердце моё замерло.

— Ибо, — сказал он, — временами меня охватывает по отношению к вам странное чувство — особенно когда вы близко от меня, как сейчас: будто где-то под левым моим ребром есть струна, крепко и неразрывно связанная узлом с такою же струною в соответственном уголке вашего маленького существа. И если бурный этот пролив да сотни две миль суши широко лягут между нами, боюсь, что связующая нас нить оборвётся; и тогда мне мерещится, будто я истеку кровью изнутри. Что до вас — вы меня забудете.

— Этого я никогда бы не сделала, сэр: вы же знаете… — Продолжать было невозможно.

— Джейн, слышите вы соловья, поющего в роще? Слушайте!

Слушая, я судорожно зарыдала, ибо не в силах была долее сдерживать то, что терпела; мне пришлось уступить, и я вся, с головы до ног, содрогалась от острой муки. Когда же я заговорила, то лишь для того, чтобы страстно пожелать, чтобы я никогда не родилась на свет или никогда не приезжала в Торнфилд.

— Оттого, что вам жаль его покидать?

Неистовство чувства, всколыхнутое во мне горем и любовью, притязало на господство и рвалось к полной власти, утверждая право возобладать, взять верх, жить, восстать и в конце концов воцариться — да, и заговорить.

— Мне горько покидать Торнфилд: я люблю Торнфилд — люблю его за то, что прожила в нём полную и отрадную жизнь, пусть хотя бы на краткий срок. Меня здесь не топтали. Меня не обращали в камень. Меня не хоронили среди умов низменных, не отлучали от всякого проблеска общения со всем, что светло, деятельно и высоко. Я говорила, лицом к лицу, с тем, кого чту, с тем, что мне отрадно, — с умом самобытным, сильным, широким. Я узнала вас, мистер Рочестер; и меня охватывает ужас и тоска при мысли, что я безусловно должна быть оторвана от вас навеки. Я вижу неизбежность разлуки; и это всё равно что видеть неизбежность смерти.

— В чём же вы видите эту неизбежность? — спросил он вдруг.

— В чём? Вы, сэр, сами поставили её предо мною.

— В каком облике?

— В облике мисс Ингрэм; благородной и прекрасной женщины — вашей невесты.

— Моей невесты! Какой невесты? Нет у меня никакой невесты!

— Но будет.

— Да — будет! будет! — Он стиснул зубы.

— Тогда я должна уйти — вы сами это сказали.

— Нет: вы должны остаться! Клянусь в том — и клятву эту сдержу.

— Говорю вам, я должна уйти! — возразила я, доведённая до чего-то похожего на страсть. — Неужели вы думаете, что я могу остаться, чтобы сделаться для вас пустым местом? Неужели вы думаете, что я автомат? бесчувственная машина? что я способна снести, когда кусок хлеба вырвут у меня изо рта, а каплю живой воды выплеснут из моей чаши? Неужели вы полагаете, что, раз я бедна, безвестна, некрасива и мала ростом, у меня нет ни души, ни сердца? Вы ошибаетесь! — у меня столько же души, сколько у вас, и вполне столько же сердца! И если бы Бог наделил меня толикой красоты и обилием богатства, я сделала бы так, что вам было бы столь же тяжело покинуть меня, сколь тяжело теперь мне покинуть вас. Я говорю с вами сейчас не через посредство обычая, условностей и даже не через посредство бренной плоти: это дух мой обращается к вашему духу — так, словно оба мы прошли через могилу и стоим у ног Божьих, равные, — каковы мы и есть!

— Каковы мы и есть! — повторил мистер Рочестер. — Вот так, — прибавил он, заключая меня в объятия, прижимая к своей груди, приникая губами к моим губам, — вот так, Джейн!

— Да, так, сэр, — ответила я, — и всё же не так; ведь вы человек женатый — или всё равно что женатый, и связаны узами с той, кто ниже вас, — с той, к кому не питаете никакой сердечной склонности, кого, я уверена, вы не любите по-настоящему, ибо я видела и слышала, как вы над нею насмехаетесь. Я презирала бы подобный союз, а стало быть, я лучше вас — так отпустите же меня!

— Куда, Джейн? В Ирландию?

— Да, в Ирландию. Я высказала всё, что было у меня на душе, и теперь могу отправиться куда угодно.

— Джейн, успокойся; не бейся так, точно обезумевшая дикая птица, что в отчаянии рвёт собственное оперение.

— Я не птица, и никакие сети меня не опутывают; я свободное человеческое существо со своей независимой волей, и волю эту я теперь употребляю на то, чтобы вас покинуть.

Ещё одно усилие — и я была свободна; я выпрямилась перед ним во весь рост.

— И воля твоя решит твою судьбу, — сказал он. — Я предлагаю тебе свою руку, своё сердце и долю во всём, чем владею.

— Вы разыгрываете фарс, над которым я лишь смеюсь.

— Я прошу тебя пройти жизнь рядом со мной — быть моим вторым «я» и лучшим спутником на этой земле.

— Свой выбор в этой участи вы уже сделали и должны его держаться.

— Джейн, помолчи немного; ты слишком взволнована; и я тоже помолчу.

Порыв ветра пронёсся по лавровой аллее, задрожал в ветвях каштана; он умчался прочь — всё дальше, дальше, в неведомую даль — и замер. Пение соловья осталось единственным голосом этого часа; слушая его, я снова заплакала. Мистер Рочестер сидел тихо, глядя на меня кротко и серьёзно. Прошло немало времени, прежде чем он заговорил; наконец он сказал:

— Подойди ко мне, Джейн, и объяснимся, и поймём друг друга.

— Я никогда больше не подойду к вам; я оторвана теперь и не могу вернуться.

— Но, Джейн, я зову тебя как свою жену: только на тебе я и намерен жениться.

Я молчала: мне казалось, что он надо мной глумится.

— Подойди, Джейн, подойди сюда.

— Ваша невеста стоит между нами.

Он поднялся и одним шагом очутился возле меня.

— Моя невеста здесь, — сказал он, вновь притягивая меня к себе, — потому что здесь моя ровня и моё подобие. Джейн, ты выйдешь за меня?

Я всё ещё не отвечала и всё ещё вырывалась из его рук, ибо всё ещё не верила.

— Ты сомневаешься во мне, Джейн?

— Совершенно.

— Ты не веришь мне?

— Ни на йоту.

— Так я в твоих глазах лжец? — спросил он страстно. — Маленькая скептица, ты будешь убеждена. Какую любовь питаю я к мисс Ингрэм? Никакой — и ты это знаешь. А какую любовь питает ко мне она? Никакой — в чём я не поленился удостовериться. Я устроил так, чтобы до неё дошёл слух, будто состояние моё и на треть не столь велико, как полагали, а после явился к ней сам, дабы увидеть, к чему это приведёт; и она, и её мать встретили меня холодностью. Я не хотел бы — да и не мог бы — жениться на мисс Ингрэм. Тебя же — тебя, странное, почти неземное создание! — я люблю, как собственную плоть. Тебя — бедную, безвестную, маленькую и невзрачную, какова ты есть, — я умоляю принять меня в мужья.

— Как, меня! — вырвалось у меня; и, поверив наконец его искренности из-за самого его пыла, а в особенности из-за его нелюбезности, я воскликнула: — Меня, у которой нет на свете иного друга, кроме вас, — если вы мне друг, — ни единого шиллинга, кроме тех, что даны мне вами?

— Тебя, Джейн, я должен назвать своею — всецело своею. Будешь ли ты моей? Скажи «да», скорее.

— Мистер Рочестер, дайте мне взглянуть на ваше лицо: обернитесь к лунному свету.

— Зачем?

— Затем, что я хочу прочесть по лицу вашему — обернитесь!

— Изволь! Только вряд ли ты разберёшь на нём больше, чем на смятой, исчёрканной странице. Читай же, но поспеши, ибо я страдаю.

Лицо его было сильно взволновано, залито краской, черты подёргивались, а в глазах вспыхивали странные огоньки.

— О Джейн, ты меня терзаешь! — воскликнул он. — Этим своим взглядом, испытующим и вместе с тем таким преданным и великодушным, ты меня терзаешь!

— Как могу я вас терзать? Если вы искренни и предложение ваше подлинно, то к вам я могу питать лишь благодарность и преданность — а они терзать не могут.

— Благодарность! — вырвалось у него; и он неистово прибавил: — Джейн, соглашайся скорее. Скажи: Эдвард — назови меня по имени, — Эдвард, я выйду за тебя.

— Вы говорите всерьёз? Вы вправду любите меня? Вы искренне желаете, чтобы я стала вашей женой?

— Да; и, если тебе нужна клятва, чтобы поверить, — я клянусь.

— Тогда, сэр, я выйду за вас.

— Эдвард — моя маленькая жёнушка!

— Милый Эдвард!

— Иди ко мне — иди ко мне вся, теперь, — сказал он и прибавил своим самым глубоким голосом, шепча мне на ухо, прижавшись щекой к моей щеке: — Подари мне счастье — и я подарю его тебе.

— Да простит меня Бог! — присовокупил он немного погодя. — И пусть люди не суются в мои дела: она моя, и я её не отдам.

— Некому и соваться, сэр. У меня нет родни, которая стала бы вмешиваться.

— Да, это и есть самое лучшее, — сказал он. И, люби я его хоть немного меньше, я, пожалуй, сочла бы его тон и торжествующий вид дикими; но, сидя подле него, пробуждённая от кошмара разлуки, призванная в рай единения, я думала лишь о том блаженстве, что дано мне было испить столь щедрым потоком. Снова и снова он спрашивал: «Счастлива ли ты, Джейн?» — и снова и снова я отвечала: «Да». После чего он бормотал: «Это всё искупит — искупит. Разве не нашёл я её одинокой, застывшей, лишённой утешения? Разве не буду я её оберегать, лелеять, утешать? Разве нет любви в моём сердце и постоянства в моих решениях? Это искупится пред судом Божьим. Я знаю, что Творец мой одобряет то, что я делаю. А что до суда мирского — я умываю руки. Что до людской молвы — я бросаю ей вызов».

Но что сталось с ночью? Луна ещё не зашла, а мы стояли в полной тьме: я едва различала лицо моего господина, хоть и была совсем рядом. И что творилось с каштаном? Он корчился и стонал, а ветер ревел в лавровой аллее и налетал на нас порывами.

— Надо идти в дом, — сказал мистер Рочестер. — Погода переменилась. Я мог бы просидеть с тобою до утра, Джейн.

«И я с вами», — подумала я. Быть может, я бы это и сказала, но из тучи, на которую я в тот миг глядела, вырвалась мертвенно-бледная, слепящая молния, раздался треск, грохот и раскатистый близкий гул; и я думала лишь о том, как бы укрыть ослеплённые глаза на плече мистера Рочестера.

Хлынул дождь. Он поспешно повёл меня по аллее, через сад, в дом; но, прежде чем мы переступили порог, мы уже успели вымокнуть насквозь. В прихожей он снимал с меня шаль и стряхивал воду с распустившихся моих волос, когда из своей комнаты вышла миссис Фэйрфакс. Ни я, ни мистер Рочестер поначалу её не заметили. Лампа была зажжена. Часы вот-вот должны были пробить полночь.

— Скорее сними мокрое, — сказал он, — а прежде чем уйдёшь — доброй ночи, доброй ночи, моя милая!

Он поцеловал меня несколько раз. Когда, высвободившись из его объятий, я подняла глаза, там стояла вдова — бледная, суровая, изумлённая. Я лишь улыбнулась ей и взбежала наверх. «Объяснения подождут до другого раза», — подумала я. И всё же, добравшись до своей комнаты, я ощутила укол при мысли, что она, пусть и на время, могла превратно истолковать увиденное. Но радость вскоре стёрла всякое иное чувство; и как ни громко завывал ветер, как ни близко и глухо грохотал гром, как ни яростно и часто вспыхивали молнии, как ни лил водопадом дождь во время бури, длившейся два часа, — я не испытывала ни страха, ни почти никакого трепета. Мистер Рочестер трижды за это время подходил к моей двери, чтобы спросить, покойна ли я и в безопасности ли; и это было утешением, это было опорой на что угодно.

Ещё прежде, чем я поутру поднялась с постели, ко мне вбежала малютка Адель и сообщила, что большой конский каштан в глубине фруктового сада ночью поразила молния и расколола его пополам.