Chapter 13 of 38

ГЛАВА XIII

Мистер Рочестер, как видно, по предписанию врача рано лёг в тот вечер спать и наутро тоже поднялся не скоро. Когда же он наконец сошёл вниз, то лишь для того, чтобы заняться делами: приехали его управляющий и несколько арендаторов и ждали, чтобы поговорить с ним.

Нам с Аделью теперь пришлось освободить библиотеку: она ежедневно требовалась как приёмная для посетителей. Наверху, в одной из комнат, затопили камин, туда я перенесла наши книги и устроила там будущий классный зал. За утро я приметила, что Торнфилд-Холл стал иным местом: он уже не был тих, как церковь, — каждый час или два отзывался стуком в дверь или звоном колокольчика; по вестибюлю часто раздавались шаги, а внизу звучали новые голоса на разные лады; струя из внешнего мира протекала теперь через дом; у него появился хозяин — и, признаться, мне это было больше по душе.

В тот день Адель нелегко было учить; она не могла сосредоточиться: то и дело подбегала к двери и заглядывала через перила, надеясь хоть мельком увидеть мистера Рочестера; потом принималась измышлять предлоги, чтобы спуститься вниз — с явным, как я догадывалась, намерением наведаться в библиотеку, где, я знала, её вовсе не ждали; а когда я слегка рассердилась и заставила её сидеть смирно, она без умолку болтала о своём «ami, monsieur Edouard Fairfax de Rochester», как она его величала (прежде я не слыхала его имён), и строила догадки, какие подарки он ей привёз: ибо, оказывается, он намекнул накануне вечером, что, когда прибудет его багаж из Милкота, среди вещей найдётся коробочка, содержимое которой её касается.

— Et cela doit signifier, — говорила она, — qu’il y aura là dedans un cadeau pour moi, et peut-être pour vous aussi, mademoiselle. Monsieur a parlé de vous: il m’a demandé le nom de ma gouvernante, et si elle n’était pas une petite personne, assez mince et un peu pâle. J’ai dit qu’oui: car c’est vrai, n’est-ce pas, mademoiselle?

Мы с моей ученицей, как обычно, обедали в гостиной миссис Фэйрфакс; день выдался ненастный, снежный, и мы провели его в классной. С наступлением темноты я позволила Адели убрать книги и рукоделие и сбежать вниз; ибо по относительной тишине внизу и по тому, что колокольчик перестал звенеть, я заключила, что мистер Рочестер теперь свободен. Оставшись одна, я подошла к окну; но за ним ничего не было видно: сумерки и снежные хлопья вместе сгустили воздух и скрыли даже кусты на лужайке. Я опустила штору и вернулась к камину.

В светлых углях я разбирала какой-то вид, похожий на картину замка Гейдельберг на Рейне, которую, помнилось мне, я где-то видела, когда вошла миссис Фэйрфакс, разрушив своим появлением огненную мозаику, что я складывала, и разогнав заодно тяжёлые, непрошеные мысли, которые начинали теснить моё одиночество.

— Мистер Рочестер был бы рад, если бы вы с вашей ученицей выпили с ним чаю в гостиной нынче вечером, — сказала она. — Он был так занят весь день, что не мог прежде попросить вас к себе.

— В котором часу у него чай? — спросила я.

— О, в шесть: в деревне он держится ранних часов. Вам лучше сейчас же переодеть платье; я пойду с вами и помогу его застегнуть. Вот свеча.

— А непременно нужно переодеваться?

— Да, лучше переоденьтесь: я всегда одеваюсь к вечеру, когда мистер Рочестер здесь.

Эта дополнительная церемония показалась мне несколько торжественной; однако я отправилась к себе в комнату и с помощью миссис Фэйрфакс сменила своё чёрное шерстяное платье на чёрное шёлковое — лучшее и единственное запасное, какое у меня было, не считая светло-серого, которое, по моим ловудским понятиям о туалете, я считала слишком нарядным, чтобы надевать иначе как в самых торжественных случаях.

— Вам недостаёт брошки, — сказала миссис Фэйрфакс. У меня было одно маленькое жемчужное украшение, подаренное мне мисс Темпл на прощание; я приколола его, и мы сошли вниз. Непривычная к незнакомым людям, я не без робости шла на этот официальный зов в присутствие мистера Рочестера. Я пропустила миссис Фэйрфакс вперёд и держалась в её тени, пока мы шли через столовую; миновав арку, занавес которой теперь был опущен, мы вступили в изящный уголок за нею.

На столе горели две восковые свечи, ещё две — на каминной полке; нежась в свете и тепле великолепного огня, лежал Пилот — Адель стояла подле него на коленях. На кушетке полулежал мистер Рочестер, положив ногу на подушку; он смотрел на Адель и собаку: огонь ярко освещал его лицо. Я узнала своего путника с его широкими, чёрными как смоль бровями, с квадратным лбом, казавшимся ещё квадратнее из-за горизонтальной пряди чёрных волос. Я узнала его решительный нос, примечательный скорее характером, нежели красотою; его крупные ноздри, выдававшие, как мне подумалось, вспыльчивость; его суровый рот, подбородок и челюсть — да, все три были весьма суровы, тут не ошибёшься. Его фигура, теперь без плаща, как я заметила, гармонировала своей угловатостью с чертами лица: по-видимому, сложение было хорошим в атлетическом смысле слова — широкая грудь и узкие бока, хотя ни роста, ни грации в нём не было.

Мистер Рочестер, должно быть, знал о приходе миссис Фэйрфакс и моём; но, похоже, он был не в настроении нас замечать, ибо не поднял головы, когда мы приблизились.

— Вот мисс Эйр, сэр, — сказала миссис Фэйрфакс своим спокойным тоном. Он поклонился, всё ещё не отрывая глаз от собаки и ребёнка.

— Пусть мисс Эйр сядет, — произнёс он; и в этом натянутом, принуждённом поклоне, в нетерпеливом, но церемонном тоне было что-то, словно говорившее ещё: «Какого чёрта мне до того, здесь мисс Эйр или нет? В эту минуту я не расположен с нею беседовать».

Я села, ничуть не смутившись. Приём с изысканной любезностью, вероятно, привёл бы меня в замешательство: я не сумела бы ответить на него подобающей грацией и изяществом; но грубая причуда не налагала на меня никаких обязательств; напротив, благопристойное спокойствие в ответ на странность манер давало мне преимущество. Притом эксцентричность его поведения была занятна: мне любопытно было увидеть, как он поведёт себя дальше.

А вёл он себя как статуя, то есть не говорил и не двигался. Миссис Фэйрфакс, видно, сочла, что кому-нибудь надлежит быть любезным, и завела разговор. Как всегда, добродушно — и, как всегда, довольно избито — она посочувствовала ему в связи с делами, которыми он был обременён весь день; сказала, как, должно быть, досадно ему при этом мучительном вывихе; затем похвалила его терпение и упорство, с какими он всё это перенёс.

— Сударыня, я желал бы чаю, — таков был единственный ответ, которого она удостоилась. Она поспешила позвонить; а когда принесли поднос, принялась с усердной проворностью расставлять чашки, ложки и прочее. Мы с Аделью подошли к столу; но хозяин не покинул кушетки.

— Не подадите ли чашку мистеру Рочестеру? — сказала мне миссис Фэйрфакс. — Адель, пожалуй, прольёт.

Я исполнила просьбу. Когда он брал чашку из моих рук, Адель, сочтя, что настал удобный миг замолвить за меня словечко, воскликнула:

— N’est-ce pas, monsieur, qu’il y a un cadeau pour Mademoiselle Eyre dans votre petit coffre?

— Кто говорит о cadeaux? — буркнул он. — Вы ждали подарка, мисс Эйр? Вы любите подарки? — И он испытующе оглядел моё лицо глазами, которые, как я увидела, были тёмными, гневными и пронзительными.

— Право, не знаю, сэр; у меня мало с ними опыта: их обыкновенно считают вещами приятными.

— Обыкновенно считают? А что думаете вы?

— Мне пришлось бы взять время, сэр, прежде чем я смогла бы дать вам ответ, достойный вашего внимания: у подарка много сторон, не так ли? и следует взвесить их все, прежде чем выносить суждение о его природе.

— Мисс Эйр, вы не так простодушны, как Адель: она, едва завидев меня, шумно требует «cadeau», а вы ходите вокруг да около.

— Оттого что я меньше уверена в своих заслугах, нежели Адель: она может сослаться на давнее знакомство и на право обычая, ибо говорит, что вы всегда имели привычку дарить ей игрушки; но если бы мне пришлось отстаивать своё право, я оказалась бы в затруднении, ведь я здесь чужая и не сделала ничего, чем заслужила бы признательность.

— О, не прикрывайтесь чрезмерной скромностью! Я проверил Адель и нахожу, что вы немало потрудились над нею: она не смышлёна, талантов у неё нет, а между тем за короткое время она заметно преуспела.

— Сэр, вы только что вручили мне мой «cadeau»; я вам признательна: это награда, которой учителя жаждут более всего, — похвала успехам их учеников.

— Гм! — произнёс мистер Рочестер и молча выпил свой чай.

— Подойдите к огню, — сказал хозяин, когда поднос унесли, а миссис Фэйрфакс устроилась в углу со своим вязаньем; Адель тем временем водила меня за руку по комнате, показывая красивые книги и безделушки на консолях и шифоньерках. Мы повиновались, как велел долг; Адель хотела было усесться ко мне на колени, но ей приказали занять себя Пилотом.

— Вы прожили в моём доме три месяца?

— Да, сэр.

— И приехали из…

— Из ловудской школы, что в ...шире.

— А! богоугодное заведение. Сколько же вы там пробыли?

— Восемь лет.

— Восемь лет! Однако вы, должно быть, цепко держитесь за жизнь. Я полагал, что и половины этого срока в подобном месте хватило бы, чтобы подкосить любое здоровье! Неудивительно, что у вас вид пришелицы с того света. Я всё дивился, где вы раздобыли этакое лицо. Когда вы вчера вечером явились мне в Хэйской аллее, я почему-то подумал о волшебных сказках и едва не спросил, не вы ли околдовали моего коня: до сих пор не уверен. Кто ваши родители?

— У меня их нет.

— И никогда, полагаю, не было: вы их помните?

— Нет.

— Так я и думал. Стало быть, вы поджидали своих сородичей, когда сидели на той приступке?

— Кого, сэр?

— Человечков в зелёном: вечер был как раз лунный, для них подходящий. Не разорвал ли я одного из ваших хороводов, что вы разостлали этот проклятый лёд на дороге?

Я покачала головой.

— Человечки в зелёном все покинули Англию сто лет тому назад, — сказала я так же серьёзно, как говорил он. — И ни в Хэйской аллее, ни на окрестных полях вы не отыщете и следа их. Не думаю, чтобы отныне летняя или осенняя пора либо зимняя луна ещё когда-нибудь озарили их пляски.

Миссис Фэйрфакс опустила вязанье и, подняв брови, казалось, недоумевала, что это за разговор.

— Что ж, — продолжал мистер Рочестер, — если вы отрекаетесь от родителей, то должна же у вас быть какая-нибудь родня: дядюшки, тётушки?

— Нет; никого, кого бы я когда-либо видела.

— А ваш дом?

— У меня его нет.

— Где живут ваши братья и сёстры?

— У меня нет ни братьев, ни сестёр.

— Кто посоветовал вам приехать сюда?

— Я дала объявление, и миссис Фэйрфакс на него откликнулась.

— Да, — подтвердила добрая дама, теперь уже понимавшая, о чём идёт речь, — и я каждый день благодарю Провидение за выбор, к которому оно меня направило. Мисс Эйр стала для меня бесценной собеседницей, а для Адели — доброй и заботливой наставницей.

— Не трудитесь давать ей рекомендацию, — оборвал её мистер Рочестер, — панегирики меня не склонят; я буду судить сам. Она начала с того, что свалила моего коня.

— Сэр? — переспросила миссис Фэйрфакс.

— Этим вывихом я обязан ей.

Вдова смотрела в недоумении.

— Мисс Эйр, вы когда-нибудь жили в городе?

— Нет, сэр.

— Много ли вы видели света?

— Никого, кроме учениц и учителей Ловуда, а теперь — обитателей Торнфилда.

— Много ли вы читали?

— Только те книги, что попадались мне под руку; и было их немного, да и не слишком учёные.

— Вы вели жизнь монахини: без сомнения, вы хорошо вышколены в правилах благочестия; Брокльхерст, который, как я понимаю, управляет Ловудом, ведь он священник, не так ли?

— Да, сэр.

— И вы, девочки, вероятно, боготворили его, как монастырь, полный religieuses, боготворит своего наставника.

— О нет.

— Как вы хладнокровны! Нет! Как! Послушница не боготворит своего пастыря! Да это звучит кощунственно.

— Я не любила мистера Брокльхерста; и не одна я так чувствовала. Он человек суровый; притом и напыщенный, и назойливый; он остриг нам волосы; а из бережливости покупал нам скверные иголки и нитки, которыми едва можно было шить.

— Вот уж ложная бережливость, — заметила миссис Фэйрфакс, снова уловившая нить разговора.

— И это составляло всю суть его прегрешений? — осведомился мистер Рочестер.

— Он морил нас голодом, когда единолично распоряжался снабжением, до того как назначили комитет; и раз в неделю донимал нас долгими проповедями, а по вечерам — чтением из книг собственного сочинения о внезапных смертях и карах небесных, от которых нам страшно было ложиться спать.

— Сколько вам было лет, когда вы поступили в Ловуд?

— Около десяти.

— И вы пробыли там восемь лет: стало быть, теперь вам восемнадцать?

Я кивнула в знак согласия.

— Арифметика, видите ли, вещь полезная; без её помощи я вряд ли сумел бы угадать ваш возраст. Это трудно определить, когда черты и выражение лица так между собою не согласуются, как у вас. Ну, а чему же вы научились в Ловуде? Играете ли вы?

— Немного.

— Разумеется: это обычный ответ. Ступайте в библиотеку — то есть, прошу вас. (Извините мой повелительный тон; я привык говорить «сделайте то-то», и оно исполняется: я не могу переменить своих привычек ради одной новой жилицы.) Итак, ступайте в библиотеку; возьмите с собой свечу; оставьте дверь открытой; сядьте за фортепиано и сыграйте что-нибудь.

Я удалилась, повинуясь его указаниям.

— Довольно! — крикнул он через несколько минут. — Вы играете немного, я вижу; как любая другая английская школьница; пожалуй, чуть лучше иных, но не хорошо.

Я закрыла фортепиано и вернулась. Мистер Рочестер продолжал:

— Адель показывала мне утром несколько рисунков, которые, по её словам, ваши. Не знаю, ваша ли это работа целиком; вероятно, вам помогал учитель?

— Ничуть! — вставила я.

— А! это задевает гордость. Что ж, принесите мне вашу папку, если можете поручиться, что содержимое её оригинально; но не давайте слова, если не уверены: я умею распознать чужие заплаты.

— Тогда я ничего не скажу, а вы судите сами, сэр.

Я принесла папку из библиотеки.

— Пододвиньте стол, — сказал он; и я подкатила его к кушетке. Адель и миссис Фэйрфакс придвинулись поближе взглянуть на рисунки.

— Не толпитесь, — сказал мистер Рочестер. — Берите рисунки у меня из рук, когда я закончу с очередным, но не суйтесь лицами прямо мне под нос.

Он неторопливо разглядывал каждый набросок и каждую акварель. Три отложил в сторону; прочие, рассмотрев, отодвинул от себя.

— Отнесите их на другой стол, миссис Фэйрфакс, — распорядился он, — и полюбуйтесь ими вместе с Адель; а вы, — он взглянул на меня, — сядьте на место и отвечайте на мои вопросы. Я вижу, эти рисунки сделаны одной рукой: вашей ли?

— Да.

— И когда же вы находили время для них? Они отняли немало часов и известного размышления.

— Я писала их в последние две вакации, что провела в Ловуде, когда мне нечем было больше заняться.

— Откуда вы брали образцы?

— Из собственной головы.

— Из той самой, что я вижу теперь у вас на плечах?

— Да, сэр.

— А есть ли в ней ещё запас подобного рода?

— Полагаю, что есть; надеюсь даже — получше этого.

Он разложил рисунки перед собой и снова оглядел их один за другим.

Пока он этим занят, я поведаю тебе, читатель, что это были за рисунки; и прежде всего должна оговориться, что ничего замечательного в них не было. Сюжеты, правда, живо рисовались в моём воображении. Когда я видела их духовным взором, ещё не пытаясь воплотить, они поражали; но рука не поспевала за фантазией, и в каждом случае выходил лишь бледный портрет того, что я задумала.

Рисунки были акварельные. На первом низкие, мертвенно-свинцовые тучи катились над вздыбленным морем; вся даль тонула во мраке, и передний план тоже, или, вернее, ближние валы, ибо суши не было. Единственный луч света выхватывал полузатонувшую мачту, на которой сидел баклан, тёмный и крупный, с крыльями в брызгах пены; в клюве он держал золотой браслет с самоцветами, который я расцветила самыми яркими тонами, какие только могла дать моя палитра, и самой сверкающей отчётливостью, какую способна была придать моя кисть. Ниже птицы и мачты сквозь зелёную воду проступал утопленник; ясно виднелась лишь одна прекрасная рука, с которой был смыт или сорван браслет.

На втором рисунке передним планом служила лишь тусклая вершина холма с травой и несколькими листьями, склонёнными словно под порывом ветра. Дальше и выше простиралась ширь неба, тёмно-синего, как в сумерки; на этом небе вставал женский образ до груди, написанный красками столь мглистыми и мягкими, какие я только сумела соединить. Смутный лоб венчала звезда; черты под ним виднелись словно сквозь пелену тумана; глаза сияли тёмным и диким блеском; волосы струились тенью, точно омрачённое бурей или электрическим томлением беспросветное облако. На шее лежал бледный отсвет, подобный лунному свету; то же лёгкое мерцание касалось шлейфа лёгких облаков, из которых поднималось и склонялось это видение Вечерней Звезды.

На третьем возносился шпиль айсберга, пронзающий полярное зимнее небо; сонм северных сияний вздымал свои тусклые копья, тесно сомкнутые вдоль горизонта. Оттеснив их вдаль, на переднем плане подымалась голова — колоссальная голова, склонённая к айсбергу и прислонённая к нему. Две тонкие руки, сложенные под лбом и поддерживающие его, натягивали перед нижней частью лица чёрную вуаль; виднелись лишь совершенно бескровное чело, белое, как кость, да глаз, впалый и застывший, лишённый всякого выражения, кроме стеклянного отчаяния. Над висками, среди свитых чалмою складок чёрного покрова, смутного очертанием и плотностью, как облако, мерцал венец белого пламени, усыпанный искрами более зловещего оттенка. Этот бледный полумесяц был «подобием царского венца»; а венчал он «образ, чей образ бесформен».

— Были ли вы счастливы, когда писали эти картины? — спросил вскоре мистер Рочестер.

— Я была поглощена ими, сэр; да, и я была счастлива. Словом, писать их значило испытывать одно из самых острых наслаждений, какие мне доводилось знать.

— Это говорит немного. Наслаждений, по вашим же словам, у вас было мало; но, смею думать, вы и впрямь жили в некой стране художнических грёз, покуда смешивали и располагали эти странные тона. Долго ли вы просиживали за ними каждый день?

— Мне нечем было больше заняться, ведь была вакация, и я сидела за ними с утра до полудня и с полудня до ночи; долгота летних дней потворствовала моей охоте к труду.

— И вы были довольны плодом своих пылких усилий?

— Отнюдь. Меня мучил разлад между замыслом и исполнением: в каждом случае я воображала нечто, чего была совершенно бессильна воплотить.

— Не вполне: вы уловили тень своей мысли, но, вероятно, не более того. Вам недоставало искусства и умения художника, чтобы дать ей полную жизнь; и всё же для школьницы эти рисунки необычны. Что до замыслов, они прямо от эльфов. Эти глаза на Вечерней Звезде вы, должно быть, видели во сне. Как вам удалось сделать их такими ясными и притом вовсе не блистающими? Ведь планета над ними гасит их лучи. И что за смысл в их торжественной глубине? И кто научил вас писать ветер? В этом небе и на этой вершине бушует буря. Где вы видели Латмос? Ибо это Латмос. Вот, уберите рисунки!

Едва я успела завязать тесёмки папки, как он, взглянув на часы, отрывисто произнёс:

— Уже девять; о чём вы думаете, мисс Эйр, позволяя Адель засиживаться так поздно? Уложите её спать.

Адель, прежде чем выйти из комнаты, подошла поцеловать его; он вытерпел ласку, но она, кажется, доставила ему не больше удовольствия, чем доставила бы Пилоту, а пожалуй, и меньше.

— Теперь желаю вам всем доброй ночи, — сказал он, махнув рукой в сторону двери в знак того, что наше общество ему наскучило и он желает нас отпустить. Миссис Фэйрфакс сложила вязанье; я взяла свою папку; мы сделали ему реверанс, получили в ответ ледяной поклон и удалились.

— Вы говорили, будто мистер Рочестер не так уж странен, миссис Фэйрфакс, — заметила я, вернувшись к ней в комнату после того, как уложила Адель.

— Ну и что же, разве это так?

— По-моему, да: он очень переменчив и резок.

— Верно; без сомнения, чужому человеку он может показаться таким, но я до того привыкла к его манерам, что и не задумываюсь о них; а притом, если у него и есть особенности нрава, надо делать снисхождение.

— Отчего же?

— Отчасти оттого, что таков его характер, — а никто из нас не властен над своей природой; отчасти же оттого, что его, без сомнения, гнетут тягостные мысли и делают настроение неровным.

— О чём же?

— Хотя бы о семейных невзгодах.

— Но у него нет семьи.

— Теперь нет, а прежде была — во всяком случае, родня. Несколько лет назад он потерял старшего брата.

— Старшего брата?

— Да. Нынешний мистер Рочестер не так уж давно вступил во владение имением — всего лет девять.

— Девять лет — срок изрядный. Неужели он так любил брата, что до сих пор безутешен?

— Да нет, пожалуй, что нет. Кажется, между ними были кое-какие недоразумения. Мистер Роуленд Рочестер поступал не вполне справедливо с мистером Эдвардом; должно быть, он и отца настроил против него. Старый джентльмен любил деньги и радел о том, чтобы сохранить семейное поместье в целости. Ему не хотелось дробить имение разделом, и вместе с тем он желал, чтобы и мистеру Эдварду досталось богатство ради поддержания веса имени; и вскоре по достижении им совершеннолетия предприняты были некоторые шаги, не совсем честные, наделавшие много бед. Старый мистер Рочестер и мистер Роуленд сообща ввергли мистера Эдварда в положение, которое он считал тягостным, ради того чтобы устроить его состояние; в чём именно состояло это положение, я так и не узнала толком, но дух его не мог снести того, что ему пришлось там претерпеть. Он не из тех, кто легко прощает: он порвал с семьёй и вот уже много лет ведёт жизнь неоседлую. Не думаю, чтобы он хоть раз прожил в Торнфилде две недели кряду с тех пор, как смерть брата, не оставившего завещания, сделала его хозяином имения; да и немудрено, что он избегает этих старых стен.

— Отчего же он их избегает?

— Быть может, они кажутся ему мрачными.

Ответ был уклончив. Мне хотелось бы услышать нечто более ясное; но миссис Фэйрфакс то ли не могла, то ли не желала дать мне более определённых сведений о причинах и природе испытаний мистера Рочестера. Она уверяла, что и для неё самой это загадка и что известное ей почерпнуто главным образом из догадок. Ясно было к тому же, что она хотела, чтобы я оставила эту тему, что я и сделала.