Chapter 5 of 99

Глава 5.

Гасконец и итальянец

 Тем временем кардинал вернулся к себе в кабинет, у дверей которого дежурил Бернуин. Мазарини спросил, нет ли каких новостей и не было ли известий из города, затем, получив отрицательный ответ, знаком приказал слуге удалиться.

 Оставшись один, он встал и отворил дверь в коридор, потом в переднюю; утомленный д'Артаньян спал на скамье.

 -- Господин д'Артаньян! -- позвал Мазарини вкрадчивым голосом.

 Д'Артаньян не шелохнулся.

 -- Господин д'Артаньян! -- позвал Мазарини громче.

 Д'Артаньян продолжал спать.

 Кардинал подошел к нему и пальцем коснулся его плеча.

 На этот раз д'Артаньян вздрогнул, проснулся и, придя в себя, сразу вскочил на ноги, как солдат, готовый к бою.

 -- Я здесь. Кто меня зовет?

 -- Я, -- сказал Мазарини с самой приветливой улыбкой.

 -- Прошу извинения, ваше преосвященство, -- сказал д'Артаньян, -- но я так устал...

 -- Излишне просить извинения, -- сказал Мазарини, -- вы устали на моей службе...

 Милостивый тон министра привел д'Артаньяна в восхищение.

 -- Гм... -- процедил он сквозь зубы, -- неужели справедлива пословица, что счастье приходит во сне?

 -- Следуйте за мной, сударь, -- сказал Мазарини.

 -- Так, так! -- пробормотал д'Артаньян. -- Рошфор держал слово; только куда же он, черт возьми, делся?

 Он всматривался во все закоулки кабинета, но Рошфора не было нигде.

 -- Господин д'Артаньян, -- сказал Мазарини, удобно располагаясь в кресле, -- вы всегда казались мне храбрым я славным человеком.

 "Возможно, -- подумал д'Артаньян, -- но долго же он собирался сказать мне об этом".

 Это, однако, не помешало ему низко поклониться Мазарини в ответ на комплимент.

 -- Так вот, -- продолжал Мазарини, -- пришло время использовать ваши способности и достоинства.

 В глазах офицера, как молния, сверкнула радость, но тотчас же погасла, так как он еще не знал, куда гнет Мазарини.

 -- Приказывайте, монсеньер, -- сказал он, -- я рад повиноваться вашему преосвященству.

 -- Господин д'Артаньян, -- продолжал Мазарини, -- в Прошлое царствование вы совершали такие подвиги...

 -- Вы слишком добры, монсеньер, вспоминая об этом. Правда, я сражался не без успеха...

 -- Я говорю не о ваших военных подвигах, -- сказал Мазарини, -- потому что, хотя они и доставили вам славу, они превзойдены другими.

 Д'Артаньян прикинулся изумленным.

 -- Что же вы не отвечаете?.. -- сказал Мазарини.

 -- Я ожидаю, монсеньер, когда вы соблаговолите объяснить мне, о каких подвигах вам угодно говорить.

 -- Я говорю об одном приключении... Да вы отлично знаете, что я хочу сказать.

 -- Увы, нет, монсеньер! -- ответил в совершенном изумлении д'Артаньян.

 -- Вы скромны, тем лучше! Я говорю об истории с королевой, об алмазных подвесках, о путешествии, которое вы совершили с тремя вашими друзьями.

 "Вот оно что! -- подумал гасконец. -- Уж не ловушка ли это? Надо держать ухо востро".

 И он изобразил на своем лице такое недоумение, что ему позавидовали бы Мопдори и Бельроз, два лучших актера того времени.

 -- Отлично! -- сказал, смеясь, Мазарини. -- Браво! Недаром мне сказали, что вы именно такой человек, какой мне нужен. Ну, что бы вы сделали для меня?

 -- Все, монсеньер, что вы мне прикажете, -- ответил д'Артаньян.

 -- Сделали бы вы для меня то, что когда-то сделали для некоей королевы?

 "Положительно, -- мелькнуло в голове д'Артаньяна, -- он хочет заставить меня проговориться. Но мы поборемся, Не хитрее же он Ришелье, черт побери!"

 -- Для королевы, монсеньер? Я не понимаю.

 -- Вы не понимаете, что мне нужны вы и ваши три друга?

 -- Какие три друга, монсеньер?

 -- Те, что были у вас в прежнее время.

 -- В прежнее время, монсеньер, -- ответил д'Артаньян, -- у меня было не трое, а полсотни друзей. В двадцать лет всех считаешь друзьями.

 -- Хорошо, хорошо, господин офицер, -- сказал Мазарини. -- Скрытность прекрасная вещь. Но как бы вам сегодня не пожалеть об излишней скрытности.

 -- Пифагор заставлял своих учеников пять лет хранить безмолвие, монсеньер, чтобы научить их молчать, когда это нужно.

 -- А вы хранили его двадцать лет. На пятнадцать лет больше, чем требовалось от философа-пифагорейца, и это кажется мне вполне достаточным. Сегодня вы можете говорить -- сама королева освобождает вас от вашей клятвы.

 -- Королева? -- спросил д'Артаньян с удивлением, которое на этот раз было непритворным.

 -- Да, королева! И доказательством того, что я говорю от ее имени, служит ее повеление показать вам этот алмаз, который, как ей кажется, вам известен и который она выкупила у господина Дезэссара.

 И Мазарини протянул руку к лейтенанту, который вздохнул, узнав кольцо, подаренное ему королевой на балу в городской ратуше.

 -- Правда! -- сказал д'Артаньян. -- Я узнаю этот алмаз, принадлежавший королеве.

 -- Вы видите, что я говорю с вами от ее имени. Отвечайте же мне, не разыгрывайте комедии. Я вам уже сказал и снова повторяю: дело идет о вашей судьбе.

 -- Действительно, монсеньер, мне совершенно необходимо позаботиться о своей судьбе. Вы, ваше преосвященство, так давно не вспоминали обо мне!

 -- Довольно недели, чтобы наверстать потерянное. Итак, вы сами здесь, ну а где ваши друзья?

 -- Не знаю, монсеньер.

 -- Как, не знаете?

 -- Не знаю; мы давно расстались, так как они все трое покинули военную службу.

 -- Но где вы их найдете?

 -- Там, где они окажутся. Это уж мое дело.

 -- Хорошо. Ваши условия?

 -- Денег, монсеньер, денег столько, сколько потребуется на наши предприятия. Я слишком хорошо помню, какие препятствия возникали иной раз перед нами из-за отсутствия денег, и не будь этого алмаза, который я был вынужден продать, мы застряли бы в пути.

 -- Черт возьми! Денег! Да к тому же еще много! -- сказал Мазарини. -- Вот чего вы захотели, господин офицер. Знаете ли вы, что в королевской казне пет денег?

 -- Тогда сделайте, как я, монсеньер: продайте королевские алмазы; но, верьте мне, не стоит торговаться: большие дела плохо делаются с малыми средствами.

 -- Хорошо, -- сказал Мазарини, -- мы постараемся удовлетворить вас.

 "Ришелье, -- подумал д'Артаньян, -- уже дал бы мне пятьсот пистолей задатку".

 -- Итак, вы будете мне служить?

 -- Да, если мои друзья на то согласятся.

 -- Но в случае их отказа я могу рассчитывать на вас?

 -- В одиночку я еще никогда ничего не делал путного, -- сказал д'Артаньян, тряхнув головой.

 -- Так разыщите их.

 -- Что мне сказать им, чтоб склонить их к службе вашему преосвященству?

 -- Вы их знаете лучше, чем я. Обещайте каждому в зависимости от его характера.

 -- Что мне пообещать?

 -- Если они послужат мне так, как служили королеве, то моя благодарность будет ослепительна.

 -- Что мы будем делать?

 -- Все, потому что вы, по-видимому, способны на все.

 -- Монсеньер, доверяя людям и желая, чтобы они доверяли нам, надо осведомлять их лучше, чем это делает ваше преосвященство...

 -- Когда наступит время действовать, -- прервал его Мазарини, -- будьте покойны, вы все узнаете.

 -- А до тех пор?

 -- Ждите и ищите ваших друзей.

 -- Монсеньер, их, может быть, нет в Париже, это даже весьма вероятно. Мне придется путешествовать. Я ведь только бедный лейтенант, мушкетер, а путешествия стоят дорого.

 -- В мои намерения не входит, -- сказал Мазарини, -- чтобы вы появлялись с большой пышностью, мои планы нуждаются в тайне и пострадают от слишком большого числа окружающих вас людей.

 -- И все же, монсеньер, я не могу путешествовать на свое жалованье, так как мне задолжали за целых три месяца; а на свои сбережения я путешествовать не могу, потому что за двадцать два года службы я копил только долги.

 Мазарини задумался на минуту, словно в нем происходила сильная борьба; потом, подойдя к шкафу с тройным замком, он вынул оттуда мешок и взвесил его на руке два-три раза, прежде чем передать д'Артаньяну.

 -- Возьмите, -- сказал он со вздохом, -- это на путешествие.

 "Если тут испанские дублоны или хотя бы золотые экю, -- подумал д'Артаньян -- то с тобой еще можно иметь дело"".

 Он поклонился кардиналу и опустил мешок в свой просторный карман.

 -- Итак, решено, -- продолжал кардинал, -- вы едете...

 -- Да, монсеньер.

 -- Пишите мне каждый день, чтобы я знал, как идут ваши переговоры.

 -- Непременно, монсеньер.

 -- Отлично. Кстати, как зовут ваших друзей?

 -- Как зовут моих друзей? -- повторил д'Артаньян, не решаясь довериться кардиналу вполне.

 -- Да. Пока вы ищете, я наведу справки, со своей стороны, и, может быть, кое-что узнаю.

 -- Граф де Ла Фер, иначе Атос; господин дю Валлон, или Портос, и шевалье д'Эрбле, теперь аббат д'Эрбле, иначе Арамис.

 Кардинал улыбнулся.

 -- Младшие сыновья древних родов, -- сказал он, -- поступившие в мушкетеры под вымышленными именами, чтобы не компрометировать своих семей!

 Длинная шпага и пустой кошелек, -- нам это знакомо.

 -- Если, бог даст, эти шпаги послужат вам, монсеньер, -- отвечал д'Артаньян, -- то осмелюсь пожелать, чтобы кошелок вашего преосвященства стал полегче, а их бы потяжелел, потому что с этими тремя людьми и со мной в придачу вы, ваше преосвященство, перевернете вверх дном всю Францию и даже всю Европу, если вам будет угодно.

 -- В хвастовстве гасконцы могут потягаться с итальянцами, -- сказал, смеясь, Мазарини.

 -- Во всяком случае, -- сказал д'Артаньян, улыбаясь так же, как кардинал, -- они превзойдут их в бою на шпагах.

 И он вышел, получив отпуск, который тут же был ему выписан и подписан самим Мазарини.

 Едва очутившись во дворе, он подошел к фонарю и поспешно заглянул в мешок.

 -- Серебро! -- презрительно проговорил он. -- Так я и думал! Ах, Мазарини, Мазарини, ты мне не доверяешь, -- тем хуже для тебя, это принесет тебе несчастье.

 Между тем кардинал потирал себе руки от удовольствия.

 -- Сто пистолей, -- пробормотал он, -- сто пистолей! Сто пистолей -- и я владею тайной, за которую Ришелье заплатил бы двадцать тысяч экю! Не считая этого алмаза, -- прибавил он, бросая любовные взгляды на перстень, который оставил у себя, вместо того чтобы отдать д'Артаньяну, -- не считая этого алмаза, который стоит самое меньшее десять тысяч ливров.

 И кардинал прошел в свою комнату, чрезвычайно довольный вечером, который принес ему такой отличный барыш; уложил перстень в ларец, наполненный брильянтами всех сортов, потому что кардинал имел слабость к драгоценным камням, и позвал Бернуина, чтобы тот раздел его, не думая больше ни о криках на улице, ни о ружейных выстрелах, все еще гремевших в Париже, хотя было уже около полуночи.

 Д'Артаньян в это время шел на Тиктонскую улицу, где он жил в гостинице "Козочка".

 Скажем в нескольких словах, почему д'Артаньян остановил свой выбор на этом жилище.