Chapter 10 of 99

Глава 10.

Аббат д'Эрбле

 В конце деревни Планше свернул налево, как ему приказал Арамис, и остановился под освещенным окном. Арамис соскочил на землю и трижды хлопнул в ладоши. Тотчас же окно растворилось, и оттуда спустилась веревочная лестница.

 -- Дорогой друг, -- сказал Арамис, -- если вам угодно подняться, я буду счастлив принять вас.

 -- Вот как! -- сказал д'Артаньян. -- Всегда у вас так входят в дом?

 -- После девяти вечера поневоле приходится, черт возьми! Монастырский устав очень строг!

 -- Простите, мой друг, мне послышалось, вы сказали "черт возьми"?

 -- Право? -- засмеялся Арамис. -- Это возможно; вы не можете себе представить, дорогой мой, сколько дурных привычек приобретаешь в этих проклятых монастырях и какие скверные манеры у всех этих отцов, с которыми я принужден жить. Что же вы не поднимаетесь?

 -- Ступайте вперед, я за вами.

 -- "Чтоб указать вам дорогу, ваше величество", -- как сказал покойный кардинал покойному королю.

 Арамис проворно вскарабкался по лестнице и в одно мгновение очутился в окне.

 Д'Артаньян полез за ним, но медленнее; видно было, что пути такого рода были ему менее привычны, чем его Другу.

 -- Извините, -- сказал Арамис, заметив его неловкость, -- если б я знал, что вы окажете мне честь своим посещением, я приказал бы поставить садовую лестницу; а с меня и такой хватает.

 -- Сударь, -- сказал Планше, когда д'Артаньян почти уже достиг цели, -- этакий способ хорош для господина Арамиса, кой-как годится для вас, да и для меня тоже, куда ни шло. Но лошадям по веревочной лестнице ни за что не подняться.

 -- Отведите их под тот навес, мой друг, -- сказал Арамис, указывая Планше на какое-то строение, стоящее среди поля, -- там вы найдете для них овес и солому.

 -- А для меня? -- спросил Планше.

 -- Вы подойдете к этому окну, хлопнете три раза в ладоши, и мы спустим вам съестного. Будьте покойны, черт побери, здесь не умирают с голоду. Ступайте!

 И Арамис, втянув лестницу, закрыл окно.

 Д'Артаньян с любопытством осмотрел комнату.

 Никогда еще не видал он более воинственно и вместе с тем более изящно убранного помещения. В каждом углу красовались военные трофеи -- главным образом шпаги, а четыре большие картины изображали в полном боевом вооружении кардинала Лотарингского, кардинала Ришелье, кардинала Лавалета и бордоского архиепископа. Правда, кроме них, ничто не напоминало о том, что это жилище аббата: на стенах шелковая обивка, повсюду алансонские ковры, а постель с кружевами и пышным покрывалом походила больше на постель хорошенькой женщины, чем на ложе человека, давшего обет достигнуть рая ценой воздержания и умерщвления плоти.

 -- Вы рассматриваете мою келью? -- сказал Арамис. -- Ах, дорогой мой, извините меня. Что делать! Живу как монах-отшельник. Но что вы озираетесь?

 -- Не пойму, кто спустил вам лестницу; здесь никого нет, а не могла же лестница явиться сама собой.

 -- Нет, ее спустил Базен.

 -- А-а, -- протянул д'Артаньян.

 -- Но, -- продолжал Арамис, -- Базен у меня хорошо вымуштрован: он увидел, что я возвращаюсь не один, и удалился из скромности. Садитесь, милый мой, потолкуем.

 И Арамис придвинул д'Артаньяну широкое кресло, в котором тот удобно развалился.

 -- Прежде всего вы со мной отужинаете, не правда ли? -- спросил Арамис.

 -- Да, если вам угодно, и даже с большим удовольствием, -- сказал д'Артаньян. -- Признаюсь, за дорогу я чертовски проголодался.

 -- Ах, бедный друг! -- сказал Арамис. -- У меня сегодня скудновато, не взыщите, мы вас не ждали.

 -- Неужели мне угрожает кревкерская яичница с "теобромом"? Так ведь, кажется, вы прежде называли шпинат?

 -- О, нужно надеяться, -- ответил Арамис, -- что с помощью божьей и Базена мы найдем что-нибудь получше в кладовых у достойных отцов иезуитов.

 -- Базен, друг мой! -- позвал он, -- Базен, подите сюда!

 Дверь отворилась, и явился Базен; но, увидав д'Артаньяна, он издал восклицание, похожее скорей на вопль отчаяния.

 -- Мой милый Базен, -- сказал Д'Артаньян, -- мне очень приятно видеть, с какой восхитительной уверенностью вы лжете даже в церкви.

 -- Сударь, я узнал от достойных отцов иезуитов, -- возразил Базен, -- что ложь дозволительна, когда лгут с добрым намерением.

 -- Хорошо, хорошо, Базен. Д'Артаньян умирает с голоду, и я тоже; подайте нам ужин, да получше, а главное, принесите хорошего вина.

 Базен поклонился в знак покорности, тяжело вздохнул и вышел.

 -- Теперь мы одни, милый Арамис, -- сказал д'Артаньян, переводя глаза с меблировки на хозяина и рассматривая его одежду, чтобы довершить обзор. -- Скажите мне, откуда свалились вы вдруг на лошадь Планше?

 -- Ох, черт побери, -- сказал Арамис, -- сами понимаете -- с неба!

 -- С неба! -- повторил Д'Артаньян, покачивая головой. -- Не похоже, чтобы вы оттуда явились или чтобы вы туда попали когда-нибудь.

 -- Мой милый, -- сказал Арамис с самодовольством, какого Д'Артаньян никогда не видывал в нем в те времена, когда он был мушкетером, -- если я явился и не с неба, то уж наверное из рая, а это почти одно и то же.

 -- Наконец-то мудрецы решат этот вопрос! -- воскликнул д'Артаньян. -- До сих пор они никак не могли столковаться относительно точного местонахождения рая: одни помещали его на горе Арарат, другие -- между Тигром и Евфратом; оказывается, его искали слишком далеко, а он у нас под боком: рай -- в Нуази-ле-Сек, в замке парижского архиепископа. Оттуда выходят не в дверь, а в окно; спускаются не по мраморным ступеням лестницы, а цепляясь за липовые ветки, и стерегущий его ангел с огненным мечом, мне кажется, изменил свое небесное имя Гавриила на более земное имя принца де Марсильяка.

 Арамис расхохотался.

 -- Вы по-прежнему веселый собеседник, мой милый, -- сказал он, -- и ваше гасконское остроумие вам не изменило. Да, в том, что вы говорите, есть доля правды; но не подумайте только, что я влюблен в госпожу де Лонгвиль.

 -- Еще бы! После того, как вы были так долго возлюбленным госпожи де Шеврез, не отдадите же вы свое сердце ее смертельному врагу.

 -- Да, правда, -- спокойно ответил Арамис, -- когда-то я очень любил эту милую герцогиню, и, надо отдать ей справедливость, она была нам очень полезна. Но что делать! Ей пришлось покинуть Францию. Беспощадный был враг этот проклятый кардинал, -- продолжал Арамис, бросив взгляд на портрет покойного министра. -- Он приказал арестовать ее и препроводить в замок Лош. Ей-богу, он отрубил бы ей голову, как Шале, Монморапси и Сен-Марсу; но она спаслась, переодевшись мужчиной, вместе со своей горничной, бедняжкой Кэтти; у нее было даже, я слыхал, забавное приключение в одной деревне с каким-то священником, у которого она просила ночлега и который, располагая всего лишь одной комнатой и приняв госпожу де Шеврез за мужчину, предложил разделить эту комнату с ней. Она ведь изумительно ловко носила мужское платье, эта милейшая Мари. Я не знаю другой женщины, которой бы оно так шло; потому-то на нее и написали куплеты:

 "...Лабуассьер, скажи, на ком..."

 Вы их знаете?

 -- Нет, не знаю; спойте, мой дорогой.

 И Арамис запел с самым игривым видом:

 "Лабуассьер, скажи, на ком

 Мужской наряд так впору?

 Вы гарцуете верхом

 Лучше нас, без спору.

 Она, Как юный новобранец

 Среди рубак и пьяниц,

 Мила, стройна."

 -- Браво! -- сказал Д'Артаньян. -- Вы все еще чудесно поете, милый Арамис, и я вижу, что обедня не испортила вам голос.

 -- Дорогой мой, -- сказал Арамис, -- знаете, когда я был мушкетером, я всеми силами старался нести как можно меньше караулов; теперь, став аббатом, я стараюсь служить как можно меньше обеден. Но вернемся к бедной герцогине.

 -- К которой? К герцогине де Шеврез или к герцогине де Лонгвиль?

 -- Друг мой, я уже сказал, что между мной и герцогиней де Лонгвиль нет ничего: одни шутки, не больше. Я говорю о герцогине де Шеврез. Вы виделись с ней по возвращении ее из Брюсселя после смерти короля?

 -- Конечно. Она тогда была еще очень хороша.

 -- Да, и я тоже как-то виделся с ней в то время; я давал ей превосходные советы, но она не воспользовалась ими; я распинался, уверяя, что Мазарини любовник королевы; она не хотела мне верить, говорила, что хорошо знает Анну Австрийскую и что та слишком горда, чтобы любить подобного негодяя. Потом она очертя голову ринулась в заговор герцога Бофора, а негодяй взял да и приказал арестовать герцога Бофора и изгнать герцогиню де Шеврез.

 -- Вы знаете, -- сказал д'Артаньян, -- она получила разрешение вернуться.

 -- Да, и уже вернулась... Она еще наделает глупостей.

 -- О, быть может, на этот раз она последует вашим советам?

 -- О, на этот раз, -- сказал Арамис, -- я с ней не видался; она, наверно, сильно изменилась.

 -- Не то, что вы, милый Арамис; вы все прежний. У вас все те же прекрасные черные волосы, тот же стройный стан и женские руки, ставшие прекрасными руками прелата.

 -- Да, -- сказал Арамис, -- это правда, я забочусь о своей внешности. Но знаете, друг мой, я старею: скоро мне стукнет тридцать семь лет.

 -- Послушайте, -- сказал д'Артаньян, улыбаясь, -- раз уж мы с вами встретились, так условитесь, сколько нам должно быть лет на будущее время.

 -- Как так? -- спросил Арамис.

 -- Да, -- продолжал д'Артаньян, -- в прежнее время я был моложе вас на два или три года, а мне, если не ошибаюсь, уже стукнуло сорок.

 -- В самом деле? -- сказал Арамис. -- Значит, я ошибаюсь, потому что вы всегда были отличным математиком. Так по вашему счету выходит, что мне уже сорок три года? Черт возьми! Не проговоритесь об этом в отеле Рамбулье: это может мне повредить.

 -- Будьте покойны, -- сказал д'Артаньян, -- я там не бываю.

 -- Да ну?! Но чего застрял там этот скотина Базен? -- вскричал Арамис.

 -- Живей, болван, поворачивайся! Мы умираем от голода и жажды!

 Вошедший в эту минуту Базен воздел к небу бутылки, которые держал в руках.

 -- Наконец-то! -- сказал Арамис. -- Ну как, все готово?

 -- Да, сударь, сию минуту. Ведь не скоро подашь все эти...

 -- Потому что вы воображаете, будто на вас все еще церковный балахон, и вы только и делаете, что читаете требник. Но предупреждаю вас, что если, перетирая церковные принадлежности в своих часовнях, вы разучитесь чистить мою шпагу, я сложу костер из всех ваших икон в поджарю вас на нем.

 Возмущенный Базен перекрестился бутылкой. Д'Артаньян, пораженный тоном и манерами аббата д'Эрбле, столь непохожими на тон и манеры мушкетера Арамиса, глядел на своего друга во все глаза.

 Базен живо накрыл стол камчатной скатертью и расставил на нем столько хорошо зажаренных ароматных и соблазнительных кушаний, что д'Артаньян остолбенел от удивления.

 -- Но вы, наверное, ждали кого-нибудь? -- спросил он.

 -- Гм! -- ответил Арамис. -- Я всегда готов принять гостя; да к тому же я знал, что вы меня ищете.

 -- От кого?

 -- Да от самого Базена, который принял вас за дьявола и прибежал предупредить меня об опасности, грозящей моей душе в случае, если я опять попаду в дурное общество мушкетерского офицера.

 -- О, сударь! -- умоляюще промолвил Базен, сложив руки.

 -- Пожалуйста, без лицемерия. Вы знаете, я этого не люблю. Откройте-ка лучше окно да спустите хлеб, цыпленка и бутылку вина своему другу Планше: он уже целый час из сил выбивается, хлопая в ладоши под окном.

 Действительно, Планше, задав лошадям овса и соломы, вернулся под окно и уже три раза повторил условный сигнал.

 Базен повиновался и, привязав к концу веревки три названных предмета, спустил их Планше. Последний, не требуя большего, тотчас ушел к себе под навес.

 -- Теперь давайте ужинать, -- сказал Арамис.

 Друзья сели за стол, и Арамис принялся резать ветчину, цыплят и куропаток с мастерством настоящего гастронома.

 -- Черт возьми, как вы едите! -- сказал д'Артаньян.

 -- Да, неплохо. А на постные дни у меня есть разрешение из Рима, которое выхлопотал мне по слабости моего здоровья господин коадъютор. К тому же я взял к себе бывшего повара господина Лафолона, знаете, старого друга кардинала, того знаменитого обжоры, который вместо молитвы говорил после обеда: "Господи, помоги мне хорошо переварить то, чем я так славно угостился".

 -- И все же это не помешало ему умереть от расстройства желудка, -- заметил смеясь, д'Артаньян.

 -- Что делать? -- сказал Арамис с покорностью. -- От судьбы не уйдешь.

 -- Простите, дорогой мой, но можно вам задать один вопрос?

 -- Ну, разумеется, задавайте: вы ведь знаете, между нами нет тайн.

 -- Вы разбогатели?

 -- О, боже мой, нисколько. Я имею в год двенадцать тысяч ливров, да еще маленькое пособие в тысячу экю, которое мне выхлопотал принц Конде.

 -- Чем же вы зарабатываете эти двенадцать тысяч, -- спросил д'Артаньян, -- своими стихами?

 -- Нет, я бросил поэзию; так только, иногда сочиняю какие-нибудь застольные песни, любовные сонеты или невинные эпиграммы. Я пишу проповеди, мой милый!

 -- Как, проповеди?

 -- Замечательные проповеди, уверяю вас. По крайней мере, по отзывам других.

 -- И вы сами их произносите?

 -- Нет, я их продаю.

 -- Кому?

 -- Тем из моих собратьев, которые мечтают сделаться великими ораторами.

 -- Вот как! А вас самого разве никогда не прельщала слава?

 -- Разумеется, прельщала, но моя натура одержала верх. Когда я на кафедре и на меня смотрит хорошенькая женщина, то я начинаю на нее смотреть; она улыбается, я улыбаюсь тоже. Тогда я сбиваюсь с толку и несу чепуху; вместо того чтобы говорить об адских муках, я говорю о райском блаженстве. Да вот, к примеру, со мной так и случилось в церкви святого Людовика в Маре... Какой-то дворянин рассмеялся мне прямо в лицо. Я прервал свою проповедь и заявил ему, что он дурак. Прихожане отправились за камнями, а я тем временем так настроил собрание, что камни полетели в дворянина. Правда, наутро он явился ко мне, воображая, что имеет дело с обыкновенным аббатом.

 -- И какие же последствия имел этот визит? -- спросил д'Артаньян, хватаясь за бока от хохота.

 -- Последствием было то, что мы назначили на другой день встречу на Королевской площади. Да ведь вы сами знаете, как было дело, черт возьми!

 -- Уж не против ли этого невежи выступал я вашим секундантом? -- спросил д'Артаньян.

 -- Именно. Вы видели, как я его отделал.

 -- И он умер?

 -- Решительно не знаю. Но на всякий случай я дал ему отпущение грехов -- in articulo mortis [перед самой кончиной — лат.] . Достаточно убить тело, а душу губить не следует.

 Базен сделал жест отчаяния, показавший, что он, может быть, и одобряет такую мораль, но отнюдь не одобряет тон, каким она высказана.

 -- Базен, любезнейший, вы не замечаете, что я вижу вас в зеркале! А ведь я вам запретил раз навсегда всякие выражения одобрения или порицания. Будьте добры, принесите-ка нам испанского вина и отправляйтесь в свою комнату. К тому же мой друг д'Артаньян желает сказать мне кое-что по секрету. Не правда ли, д'Артаньян?

 Д'Артаньян утвердительно кивнул головой, и Базен, подав испанское вино, удалился.

 Оставшись одни, друзья некоторое время молчали. Арамис, казалось, предавался приятному пищеварению, а Д'Артаньян готовился приступить к своей речи. Оба украдкой поглядывали друг на друга.

 Арамис первый прервал молчание.