Зингер, или Как я одну соседку на живую нитку осудила

Есть женщины, которые вещь одалживают легко. Дала — забыла. У такой душа как буфет нараспашку: бери, милый, что глянулось, мне не жалко. А я не такая. Я, милые мои, если дала — то потом лежу ночь и все думаю: а как она там, моя-то? Не в обиде ли?

Особенно машинка.

Машинка досталась мне от мамы. «Зингер», черная, с золотой веточкой на боку, тяжелая, как чужая совесть. Мама на ней шила приданое, и мне что-то шила, и я на ней... ну, если по правде, ничего толком и не шила. Но она стояла. Стояла на комоде и, можно сказать, облагораживала комнату. Другая держит для счастья слоника с отбитым хоботом. А у меня — «Зингер». Для достоинства.

И вот является ко мне Зинаида Львовна.

Женщина она хорошая, спорить не буду. Но с тем особенным выражением на лице, с каким приходят просить. Знаете? Голова чуть набок, глаза печальные — будто это не она у тебя одолжить хочет, а ты у нее что-то давным-давно должна и все никак.

— Голубушка, — говорит, — выручите. У Мусеньки утренник. Снежинка. А платьица нет.

Снежинка. Тут, милые мои, во мне сразу все и обмякло. Потому что снежинка — это не шутка. Снежинка — это святое. И машинку я вынесла сама, обеими руками, прижав к груди, как выносят из огня родное дитя.

— Только, — говорю, — Зинаида Львовна. Она у меня деликатная. Вы с ней ласково.

— Да что вы, да я ее как свою!

Вот на этом «как свою», доложу вам, все и погибло.

Через три дня машинку внесли обратно. Внес муж Зинаиды, молча, поставил на пол и ушел, будто гроб доставил не по адресу. Я кинулась. Кручу колесо — а оно не крутится. Стоит. Мертвое. Игла где-то внутри застряла и не ходит ни туда ни сюда.

Все.

Я, милые мои, села на табурет и почувствовала под ребром такой холодок, будто там форточку открыли. Мамина машинка. Веточка золотая. И — стоп.

Пошла к Зинаиде. Иду, а сама уже речь сочиняю — красивую, с достоинством, чтоб без крику, но чтоб человек понял всю глубину.

Вышло без достоинства.

— Сломали! — говорю. — Вещь! Память!

А Зинаида руки на груди сложила — и вот тут началась ее наука.

— Милочка, — говорит спокойно, — она у вас и так дребезжала. Я еще подумала: как бы не развалилась в руках. Такие машинки, знаете, от старости сами по себе останавливаются. От обиды даже. Ей внимание нужно было, а вы ее на комоде пылью кормили.

Вы вникните в логику. По ее выходит, что это я машинку до полусмерти довела, а она, Зинаида, ее у меня еще и от смерти три дня спасала. И мне бы, стало быть, спасибо сказать. А я, неблагодарная, с претензией.

Мы поговорили. Громко. Весь коридор узнал, что у меня память и достоинство, а у Зинаиды совесть на живую нитку сметана. Соседка Палевна вышла с полотенцем на плече и стояла в дверях, как в театре, — только семечек не хватало.

Наутро понесла машинку к мастеру. Есть у нас на углу такой Соломон Ефимыч, чинит все, что стоит, лежит и не тикает. Поставила я перед ним свою черную страдалицу и говорю трагически:

— Загубили. Соседка. Была вещь — стал памятник.

Соломон Ефимыч надел очки. Покрутил колесо. Заглянул внутрь. Потом посмотрел на меня поверх очков — долго, как доктор, который сейчас скажет неприятное.

— Барышня, — говорит. — А когда она у вас в последний раз шила?

Я задумалась. Считаю. Год. Два. При маме, значит...

— Тут, — говорит он ласково, — ремень лопнул. Приводной. Судя по всему — давненько. Годиков этак... — он опять глянул на веточку, — при покойной вашей матушке, царствие небесное, еще ходила. А после — стояла. Красиво стояла, врать не буду. Но исключительно стояла.

Вот вам и снежинка.

Машинка, оказывается, не работала уже сто лет. Ни при мне, ни, выходит, у Зинаиды. Мусенька никакого платьица на ней и не сшила бы, хоть три ночи крути. А я-то, я-то — выносила ее из огня, к груди прижимала, коридор поднимала, «память» кричала. Осудила живого человека за то, что он остановил вещь, которая и без него двадцать лет как стояла.

За новый ремень Соломон Ефимыч взял восемьдесят копеек. Машинка теперь работает. Я даже раз попробовала — прострочила наволочку. Криво. Но сама.

А с Зинаидой мы больше не здороваемся. И Мусенька-снежинка на утреннике, говорят, была всех лучше — в платьице, что ей другая соседка сшила. За вечер. На простой, без золотой веточки, машинке.

Я, когда про это узнала, ничего не сказала. Пошла, обмахнула свой «Зингер» тряпочкой. Красиво он у меня стоит. Ничего не скажешь.