Железо не вечно

Про Ржанцовых в Златоусте говорили — ржавь.

Не род, а короста на теле славного города. Понимаете, тут все дышит сталью: заводские трубы коптят небо день и ночь, по набережной замерзшего пруда стелется запах окалины и масла, а в каждой усадьбе на стене — клинок, которым предок что-нибудь да отрубил кому-нибудь важному. Город кует. Город гордится. А мы, Ржанцовы, умели ровно одно — обращать благородный металл в бурую труху, которую сметают с верстака, как мышиный помет.

Дар порчи. Понимаете весь смак? В городе оружейников.

Отец говорил: не стыдись. Я стыдился.

На вступительное испытание Златоустовской гимназии одаренных меня пустили из милости — по старой грамоте, что раз в десять лет угасающему роду дают попытку. Распорядитель, человек с лицом, будто вырезанным из того же чугуна, что и перила, оглядел мою заплатанную шинель и усмехнулся краем рта. Одним только краем. На второй, видно, пожалел мышц.

— Ржанцов, Савелий, — прочитал он по списку. — Дар... — пауза, — окисление.

По залу прошелестел смешок. Тонкий, воспитанный, от которого хочется стесать себе уши.

Против меня выставили Булатова.

Род Булатовых — это, если коротко, вершина. Стальные. Их дар — чистый, звонкий, красивый до оскомины: они тянут из воздуха клинки, наращивают броню на кулаках, из пальцев у них растут лезвия тоньше волоса. Старшему наследнику, Глебу, было семнадцать, и он уже носил серебряный разряд. Я в свои семнадцать не носил никакого. У Ржанцовых разрядов не осталось со времен прадеда — а прадед, по семейному преданию, пропил последний.

Глеб вышел на полигон лениво. Будто не на дуэль, а щелкнуть муху.

— Рыжий, — сказал он мне вместо приветствия. — Ты хоть знаешь, с какой стороны за дар держаться?

Полигон в гимназии — это вымороженный двор под стеклянной крышей, присыпанный песком, чтоб кровь впитывал. По углам — руны дуэльного круга, тлеющие ровным медным светом: пока горят, из круга не выйти. Правила простые. До сдачи. Или до того, как один перестанет шевелиться.

Распорядитель поднял руку.

Опустил.

Глеб выдохнул — и из его ладони выметнулся клинок. Не нож, не шпага — полуторный меч, цельный, лунно-серый, с такой кромкой, что воздух рядом с ним будто резался на ломтики. Красиво. Честно скажу — красиво до того, что я на миг забыл, что эта штука сейчас меня разделит надвое.

Он ударил.

Я не стал уклоняться. Уклоняться я толком и не умею — не той породы. Вместо этого я сделал единственное, что Ржанцовы умеют веками: шагнул навстречу и положил ладонь плашмя на плоскость клинка.

Дальше было вот что. Металл под моей рукой застонал. Серебристая гладь пошла пятнами — сперва сизыми, потом рыжими, потом бурыми, как палая листва под снегом. Я чувствовал, как по кисти бежит знакомый жар, а из меня самого что-то вытекает — медленно, тягуче, через кости. Это цена. Чтобы сгноить чужое железо, Ржанцов отдает свое. То, что течет в жилах. Я глотнул — и во рту разлился вкус пятака, который в детстве лизнул на спор.

Клинок Глеба осыпался трухой. Весь. До рукояти.

Тишина.

Глеб смотрел на свою пустую руку так, будто она его предала. Знаете это выражение — когда красивый мальчик из хорошего рода впервые в жизни понимает, что мир ему ничего не должен? Вот такое.

— Ты... — начал он.

— Я ржавь, — согласился я. — Ты же сам сказал.

Он зарычал и нарастил новый клинок — короче, злее, прямо из кулака. И еще один, из второй руки. Умный ход, к слову: два лезвия я одним касанием не возьму, а касаться надо каждого. Глеб это понимал. Глеб был не дурак, в том-то и беда — драться с дураками куда приятнее.

Он закружил. Полоснул по ребрам — я отшатнулся, не успел, рубаха лопнула, по боку поползло горячее. Полоснул еще — я поймал его запястье, и сталь в кулаке рассыпалась, но вторым клинком он достал меня по плечу, и тут в глазах у меня мигнуло белым. Не от боли. От дара. Я слишком много отдал. В ушах зашумело, колени стали ватными — так бывает, когда встанешь слишком резко, только во сто крат гаже. Отец это называл обескровиться. Ржанцовы умирали от своего дара чаще, чем от чужих клинков.

Еще одно касание — и я свалюсь сам. Без всякого Булатова.

Значит, одно касание должно решить все.

Я перестал гоняться за его клинками.

Вместо этого — шагнул в клинч, грудь в грудь, и прижал обе ладони не к оружию, а к серебряному нагруднику на его груди. К его броне. К той самой красивой стальной чешуе, которой Булатовы так гордятся и которую наращивают с пеленок, срастаясь с ней, как улитка с раковиной.

— Не смей, — выдохнул Глеб.

Поздно.

Броня рыжела под моими пальцами, расползалась, крошилась — а Глеб закричал, потому что сталь, которую Булатов отрастил из себя, это тоже немножко он сам. Не смертельно. Но больно так, что он рухнул на колени, и клинки его растаяли в воздухе, из которого он их когда-то вытянул.

— Сдаешься? — спросил я.

Меня качало. Я держался на ногах чистым упрямством да привычкой голодать — а упрямство у Ржанцовых всегда было крепче железа. Железо-то, как выяснилось, не вечно.

— Сдаюсь, — прохрипел он.

Руны круга погасли.

Зал молчал. Долго. Потом кто-то один — не знаю кто, так и не узнал — хлопнул в ладоши. Раз, другой. И смолк, устыдившись, потому что аплодировать ржави в Златоусте не положено.

Распорядитель подошел, глянул на осыпь бурой трухи, в которую я превратил фамильную сталь Булатовых, — и впервые усмехнулся обеими сторонами рта.

— Зачислен, — сказал он. — Ржанцов, Савелий. Дар... — он помедлил, подбирая слово получше, чем окисление, — разрушение.

Я хотел ответить что-нибудь дерзкое. Правда хотел. Но тут пол качнулся, и я сел прямо в песок, пропитанный чужой и своей кровью, и подумал, что это, в общем, подходящее место для Ржанцова.

А вечером ко мне в коморку, которую гимназия выделила неимущим под лестницей, постучали.

Человек был не из Златоуста. Это я понял сразу — по шинели не заводской, по сапогам столичной работы, по тому, как он не морщился от запаха сырости и мышей. Он сел на единственный табурет, положил на колени трость с набалдашником в виде черной капли и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом барышника, выбирающего коня.

— Коллегия разрядов, — сказал он негромко. — Петербург. Знаете, молодой человек, что в столице за ваш дар дают?

— Пинка, я полагаю.

Он улыбнулся. Нехорошо так улыбнулся — как человек, которому ваш ответ понравился ровно потому, что он собирался использовать вас в темную.

— В столице, — сказал он, — есть вещи, которые не берет ни огонь, ни сталь, ни лед. Печати. Замки. Доспехи, что носят поверх сердца очень важные господа. — Он покачал тростью. — А еще в столице скоро будет большая... скажем так, уборка. И нам очень, очень нужны люди, умеющие превращать чужое железо в труху.

Я смотрел на черную каплю на его трости и думал о том, что отец всю жизнь просил меня не стыдиться дара. А надо было, выходит, просить не продавать его дешево.

— Что надо делать? — спросил я.

— Для начала — доучиться, — он поднялся. — А потом мы поговорим о том, кому в Петербурге пора немного проржаветь.

Дверь закрылась. В коморке остался запах столичного табака и привкус пятака во рту.

И я впервые за семнадцать лет подумал, что, может, Ржанцовым рано на свалку.

Большая игра, кажется, только начинала точить обо меня зубы.