Жако, или Как я говорящую птицу против самого себя выучил

Есть люди, которые заводят птицу, чтоб она пела. А я, братцы мои, по гордыне своей завел ее, чтоб она разговаривала. И непременно умно.

Разница вроде пустячная. А через нее я перед всем застольем всю свою подноготную и выложил — да не сам, а чужим клювом.

Началось с зависти. У соседа моего, у Пряхина, ничего в дому нет, кроме нахальства. А сам ходит гоголем. И вот приходит ко мне как-то и роняет — так, между прочим, будто пылинку с рукава: «А у Синицыных, слыхал, попугай завелся. Заграничный. Говорит по-человечьи. „Здрасьте“ говорит, „как поживаете“. Культура».

Вот это «культура» меня и подкосило.

Я, товарищи, к слову «культура» слаб — как иной к рюмке. Скажи мне его вовремя, с нужным прищуром, — и я готов на любую глупость. В ту же субботу поехал на Птичий рынок.

Рынок — это, я вам скажу, отдельная беда. Там пищит, свистит, дерется и норовит клюнуть все, что ни есть живого. Стоит мужик в треухе, а на плече у него сидит зеленый, важный, с глазом стального цвета, и глядит на меня — как ревизор на растратчика. «Жако, — говорит мужик. — Порода. Слово в слово повторяет. Девяносто рублей, и то по-родственному».

Девяносто рублей. У меня в тот месяц ботинки просили каши, а жена — новое пальто. Но пальто — это пальто, а тут культура. Отдал.

Привез домой в клетке, накрытой платком. Жена, Клавдия Петровна, платок сняла, глянула и села где стояла.

— Это что?

— Это, — говорю, — Кузьма. Птица говорящая. Будет гостей встречать умственными словами.

— За сколько встречать-то?

Я сказал: за двадцать пять. Соврал, конечно. Первый раз при Кузьме соврал — а он, зараза, сидел, слушал и, видать, на ус мотал. Или на что там у них.

Стал я его учить. Дело, скажу вам, каторжное. Сядешь напротив клетки, как дурак, и по сто раз: «Добро пожаловать! Добро пожаловать!» Он молчит. Глядит стальным глазом и молчит с достоинством министра. Я ему: «Прошу к столу!» Он — ноль внимания, семечко лущит.

Бьюсь неделю. Другую. Ничего.

А между тем жизнь-то в доме идет. И я, братцы, как всякий живой человек, себе под нос всякое бормочу. Придет, к примеру, теща — Аграфена Тихоновна, дама с характером танка. Я в коридоре тихонько: «Ну вот, опять эта явилась». Или Клавдия заведет про пальто — а я в сторону, себе в воротник: «Девяносто рублей, дурак, за что, а?» Или заглянет Пряхин на дармовщинку — я жене шепотком: «Пряхину не доливай, он даровой».

Мелочь. Пар выпустил — и легче. Кто ж думал, что у пара уши есть. Зеленые.

Пришло время именин. Клавдия накрыла стол — студень, пирог с визигой, селедка под шубой в лучшем виде. Гости съехались: теща во главе, как крейсер; сестра Клавдиина; Пряхин, само собой, — этот на запах студня из-под земли выйдет; и Синицыны, те самые, культурные, с попугаем которые. Ради них, признаться, весь балаган и затевался.

Садимся. Я, гордый, снимаю с клетки платок — торжественно, как памятник открываю.

— А вот, — говорю, — прошу любить: Кузьма. Птица редкая, говорящая.

Все на клетку. Тишина. Кузьма помолчал, повел головой, оглядел собрание своим стальным глазом — обстоятельно, каждого по очереди. И вдруг, ясно так, с моей же интонацией, на весь стол:

— Опять эта явилась!

И — головой в сторону тещи.

Студеньная ложка у Аграфены Тихоновны так и повисла в воздухе.

Я похолодел. Смеюсь, а сам под скатертью ищу, за что бы уцепиться.

— Это он так... здоровается, — лепечу. — По-своему.

А Кузьма уже разошелся. Гость понравился, публика есть — чего ж не поговорить. И покатил, голубчик, все мое, до последнего слова, тем же голосом, с теми же вздохами:

— Пряхину не доливай, он даровой!

Пряхин поставил рюмку. Аккуратно. И побагровел, как та селедка под шубой.

— Девяносто рублей, дурак, за что!.. — заливалась птица, и глядела при этом, подлая, прямо на Клавдию.

Клавдия обернулась ко мне медленно, как башня того самого танка.

— Двадцать пять, значит. По-родственному.

Синицыны, культурные, поднялись первыми. У них-то попугай говорил «здрасьте» да «как поживаете» — а мой выдавал семейную бухгалтерию с процентами. Разница, я вам скажу, вышла существенная.

К десерту за столом не осталось никого. Пирог с визигой достался коту. Теща отбыла на крейсерских парах, пообещав больше не являться, — единственное, кстати, за что я Кузьме благодарен.

Вот так, братцы мои, и живем мы теперь вдвоем. Клавдия со мной третью неделю говорит записками. Пряхин при встрече отворачивается. А в доме моем разговаривает один — он. Сидит, лущит семечко и время от времени, для порядку, напоминает мне на всю квартиру:

— Девяносто рублей, дурак. За что?

И ведь, шельма, дело говорит. Вот что обиднее всего.