Запах полыни и пепла

Тринадцатого она поехала за город. Утром встала, сунула ноги в кеды (те, что кот расклёвывал), завела машину и через час припаркована у этой чёртовой усадьбы, мимо которой проезжала сто раз, может двести, может один раз, но казалось сто. Ни разу не останавливалась.

Зачем сегодня — не объяснит, даже если дуло приложить.

Ворота открыты. Как приглашение. Или капкан — смотря, конечно, во что верить.

Инга верила в совпадения. До сегодня верила.

Усадьба выглядела так, будто её сорок лет назад забросили, а потом кто-то (зачем? почему?) вернулся и убрал ровно одну комнату. Только одну. Остальное — пыль, штукатурка, отвалившаяся хлопьями, ржавая люстра на одном проводе, как по канату ходит, — всё нетронуто. Но гостиная на первом этаже: чистота, камин, огонь (живой, в марте, в заброшенном доме), два кресла, стол, вино, два бокала.

Два.

Инга развернулась к двери. Разумное решение. Единственное.

Не дошла.

— Ты опоздала на двадцать минут, — раздалось из кресла, спиной к ней.

Встал. Высокий; нет, длинный, как если бы нарисовали его одной линией, карандаш не отрывая. Тёмный свитер, тёмные брюки, лицо — ну, лицо. Из тех, что не запоминаешь по деталям, а запоминаешь целиком: образ, картинка, мелодия (смешно, но мелодия). Потом пытаешься вспомнить — какой нос? какие глаза? — и не можешь. Только ощущение, как запах.

— Мы знакомы? — Инга сделала шаг назад.

— Пока нет.

— «Пока» — это угроза?

— Это факт.

Взял бутылку. Откупорил — мастеру, без штопора, вдавил пробку внутрь; варварский способ, Инга дома так же делала, когда штопор не найдёшь, и от этого совпадения в груди стало холодко, как если бы он её мысли прочитал. Разлил вино. Протянул бокал.

Она не взяла.

— Умница, — сказал без иронии. — Не бери напитки от незнакомцев в заброшенных домах. Базовое правило.

Отпил из обоих бокалов. Поставил её — на край стола, ближе к ней.

— Теперь оба проверены.

Инга взяла бокал. Потому что... ну, потому что. Иногда люди делают глупости не от глупости, а от чего-то другого. От голода. Не физического — того, что внутри, под диафрагмой, его одной едой не заткнёшь, штопором не откупоришь (смешно, прямо как пробку).

Вино было хорошим. Не великим, не «вот это номер», просто хорошим, честным. Как крепкое рукопожатие.

— Меня зовут Инга.

— Знаю. — Он сел обратно в кресло. — Дмитрий.

— Откуда знаешь?

— Ты приезжала сюда. Прошлым летом. Остановилась у ворот, вышла, сфотографировала фасад (жара, июль, дорога к подруге), постояла минуты три. Уехала.

Помнила. Смутно, как помнят дни, что ничего не значат; кадр, выпавший из плёнки.

— Ты за мной следишь?

— Я здесь живу.

— Здесь? — Она обвела рукой: трещины в потолке, окна без штор, запах — полынь и пепел.

— Здесь.

Не шутил или шутил так хорошо, что неразличимо.

Они просидели до темноты. Инга не заметила, как день кончился; за окнами было светло, а потом вдруг чёрно, осталось только пламя камина, рыжее и неровное, бросавшее тени на стены. Тени двигались не так, как должны двигаться тени; слишком самостоятельно.

Дмитрий говорил мало. Слушал много — привычка: наклонять голову чуть вправо, когда Инга рассказывала, и прикрывать глаза не от скуки, от сосредоточенности, как человек, который слушает музыку и боится пропустить ноту.

Она рассказала больше, чем собиралась. Про отца (умер в прошлом году, рак, быстро, два месяца). Про работу (архитектор; точнее — помощник; точнее — женщина, которая перерисовывает чужие чертежи в AutoCAD за сорок тысяч, без подписи). Про кота, что появился после развода, как все коты после разводов — лечение пустоты, с когтями и характером.

— Почему пятница тринадцатое? — спросила она.

Дмитрий подбросил полено в камин. Искры взлетели — стая оранжевых мух.

— Потому что в другие дни этот дом пустой.

— А тринадцатого?

— Тринадцатого я здесь.

— А в остальное время?

Он посмотрел на неё. Впервые за вечер прямо, в упор, без наклона головы. Взгляд тяжёлый, как камень в кармане. Не давит — но ты знаешь, что он там.

— Не спрашивай.

Она не спросила.

В одиннадцать Инга встала. Ноги затекли, голова гудела (от вина? от камина? от него?) и нужно было уезжать: два часа по ночной трассе, бензин на лампочке, утром будильник в семь.

Дмитрий проводил до ворот. Шёл рядом — не слишком близко, не слишком далеко, на расстоянии вытянутой руки, точнее на расстоянии руки, которую хочется протянуть, но не решаешься.

У машины он остановился.

— Следующая пятница тринадцатого — в июне.

— Три месяца, — сказала Инга.

— Девяносто два дня, если считать.

— Ты будешь считать?

Пауза-трещина. Позади — камин, в глубине дома, ещё горел, оранжевое пятно в чёрном прямоугольнике двери.

— Я каждый раз считаю.

Он коснулся её руки. Не взял — коснулся; кончики пальцев по тыльной стороне ладони, два-три сантиметра кожи, мимолётно, почти случайно. Но Инга почувствовала всем телом — от запястья вверх, по руке, через плечо, вниз по позвоночнику. Не тепло, не холод. Третье. То, для чего нет слова, но тело знает.

Она села в машину. Завела двигатель. В зеркале заднего вида — он стоял у ворот, руки в карманах, и за ним дом, и в доме гас огонь.

По дороге домой Инга остановилась на обочине. Просто постояла. Пять минут, десять, может три — кто считал. Рядом поле, чёрное, плоское, без единого огня. Пахло полынью. И пеплом.

В кармане куртки она нашла веточку. Сухую, серебристую. Полынь.

Не помнила, как туда попала.

Дома кот обнюхал её кеды и зашипел. Первый раз в жизни. Отбежал, забился под кровать и просидел там до утра.

Инга открыла календарь. Июнь. Пятница тринадцатое.

Девяносто два дня.

Она начала считать.