Второй сундук Флинта: запись Джима Хокинса

Прошло, должно быть, лет семь с того дня, как «Испаньола» вернулась в Бристоль. Я часто говорил себе: довольно. Хватит. Море отдало мне все, что могло, — и забрало, что хотело. Но однажды весной, когда яблони у нас в Черном Холме стояли белые, как пена под форштевнем, в трактир «Адмирал Бенбоу» — да, я снова там, мать моя умерла, и я держу его — пришел человек.

Он сел в углу и попросил рому. Голос у него был — будто кто-то тащил камень по гальке. Я взглянул раз. Потом другой. И в груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

Посетитель.

Лицо обветренное, бровь рассечена надвое старым шрамом, на левой руке не хватало двух пальцев. На колене — мешок из просмоленной парусины, и мешок этот он держал так, как мать держит больного ребенка.

Я принес ему рому. Он поднял на меня глаза — серые, выцветшие, и спросил без всяких подходов:

— Ты ли Джим Хокинс?

— Я, — сказал я. И добавил: — А вам какое дело, сударь?

Он усмехнулся. Не зло — устало. Так усмехаются люди, которые много лет несут что-то тяжелое и наконец видят, кому это можно отдать.

— Меня зовут Эйб Маккри. На «Морже» меня звали Сухарь. Я был у Флинта на побегушках, мальчишкой, — таким же, каким ты был на «Испаньоле». И я единственный, кто остался жив из тех шестерых, что зарывали на Острове Скелета не один сундук, а два.

Я поставил кружку. Поставил ее слишком резко — хозяйка из-за стойки оглянулась.

— Два, — повторил он. — Тот, что вы выкопали с доктором, — это была подачка. Так Флинт говорил: «Кто найдет первый — пускай радуется. Кто найдет второй — пусть пеняет на себя».

Я молчал. За окном свистнул ветер — тот самый соленый, от которого у меня всю жизнь чесались ноги бежать на пристань.

— Зачем вы пришли ко мне, — сказал я наконец, — а не к доктору Ливси?

— Капитан Смоллетт умер. Доктор Ливси стар. А сквайр Трелони, прости его Господь, не способен сохранить тайны. Остаешься ты.

— Я не пойду в море, — сказал я. — Слышите? Не пойду.

Он долго на меня смотрел. Молчание у него было особенное — не пустое, а как у моряка, который ждет, когда стихнет шквал.

— Я и не зову. Я пришел умирать, Хокинс. У меня в боку сидит пуля восемьдесят второго года. Месяц мне, или два — кто считает. Я хочу, чтобы кто-то знал. Не ради золота. Ради того, чтобы это не пропало с моими костями.

Он развязал мешок. Я невольно подался вперед — и тут же отпрянул, как будто меня обожгло.

Карта. Другая. Не та, что лежала в сундуке Билли Бонса, — у этой бумага была темнее, и края ее обуглились. На ней — тот же остров, но крестик стоял в другом месте: на самом северном мысе, где скалы и где Бен Ганн говорил: «Туда не ходи, парень, там нехорошо».

— Бен Ганн был козлятником. Его держали при сундуках, как держат собаку. А зарывали — мы. Тут лежит кое-что похуже золота, Хокинс. Судовой журнал «Моржа». С именами. Со счетами. С теми, кто платил Флинту, чтобы он топил их же конкурентов. Имена эти и сейчас живы — в Лондоне, в Бристоле, в палате лордов.

Я понимал. Я слишком хорошо понимал.

— Зачем же вы мне это говорите? — выдохнул я.

— Затем, что я не хочу унести это в землю. Сожги ее, если хватит духа. Закопай у себя в саду. Отдай доктору. Делай что хочешь. Но знай: пока эта бумага существует, на свете будет тлеть огонек, на который рано или поздно придут.

Он положил карту на стол. Поднялся. Расплатился — медной монетой и тремя серебряными, и я заметил, что одна из серебряных была старая, с профилем какого-то короля, которого я не узнал.

У двери он обернулся.

— И еще, Хокинс. Если придет человек — высокий, с лицом без бровей, — это Маркус Пью, сын того самого Пью, слепого. Он ищет карту уже шесть лет. Он не такой, как его отец. Он хуже.

Дверь хлопнула. Я остался один — с картой на столе, с непонятной серебряной монетой в кармане, с яблоневым цветом за окном.

Долго сидел. Минут пять. Или десять. Или три — кто считал.

Потом я взял карту, вышел во двор, прошел мимо амбара — и остановился у старой яблони. Земля под ней была мягкая, черная, пахла дождем. Я подумал: вот сейчас вырою ямку. Уже почти присел. Но не присел.

Я вернулся в дом, поднялся в комнатку под крышей, отворил сундучок, в котором мать хранила нитки и медный наперсток, и положил карту на дно. Поверх — старый платок. Поверх платка — счетную книгу трактира. И закрыл крышку.

Я не знаю, правильно ли я поступил. Я знаю только одно: с этого вечера я стал хуже спать. По ночам мне снова, как мальчишке, мерещится попугай Сильвера, и его «Пиастры! Пиастры!» — но теперь к ним примешивается другое: «Имена. Имена. Имена».

И еще одно. Когда я утром спустился в общий зал, серебряная монета лежала не в кармане моей куртки, а на столе — ровно там, где Маккри ее оставил. Хотя я готов поклясться, что вечером забрал ее с собой.