Второй дубль

Возврат — работа для терпеливых. Игорь терпел восьмой год.

За стойкой рекламаций магазина «Электрон» он выслушивал людей, у которых сломалось все: чайники, ноутбуки, отношения с миром. Приходили с чеком — уходили, если повезет, с ощущением, что их наконец услышали. Слушать он умел. За это, собственно, и держали.

Помогал «Реплей».

Штука простая. Подключаешь тариф — тебе в ухо ставят капельку, «горошину», и раз в сутки можно отмотать любой разговор на десять секунд назад. Собеседник ничего не помнит из того, что ты сказал в первый раз. Ты, между прочим, тоже. Так и придумано — чтобы не грызло потом. Ляпнул грубость, откатил, сказал по-людски — и живи дальше чистенький, будто и не было ничего.

Единственная закавыка: в момент отката тихо цвиркает и мигает огонек над ухом. Закон такой, потребительский. Чтобы человек знал, что его, значит, переиграли. Хотя огонек этот замечают редко. Слишком быстро, слишком мелко.

Дети замечают.

У детских «Реплеев» вместо огонька — счетчик. Каждый откат пишется в журнальчик, чтоб родители не химичили с воспитанием. Соня знала про этот счетчик все, что вообще можно знать одиннадцатилетнему человеку про несправедливость мира.

В то воскресенье Игорь готовился как к экзамену.

Марина написала во вторник, сухо, по делу: они с Костей переезжают в Липецк, Костю зовут начальником участка, зарплата, служебная квартира, все серьезно. Соню, естественно, с собой. «Ты поговори с ней сам. Она психует». И смайлик не поставила — а раньше ставила, из вежливости.

Весь день он держал откат в кармане. В прямом смысле — палец то и дело нащупывал сенсор на дужке. С утра пришел злой мужик с феном, орал, что фен «дует холодным назло». Игорь чуть не сорвался, чуть не сказал про руки, которые не из того места. Но сдержался. Без «Реплея». Приберег.

К обеду — женщина с возвратом мультиварки, без чека, без коробки, с одними претензиями. Тоже стерпел.

К вечеру суточный откат был цел, нетронут, как последняя купюра в кошельке перед зарплатой. Игорь берег его для Сони. Он представлял себе это так: она спросит что-нибудь острое, он сначала брякнет от неожиданности, а потом — раз! — отмотает и скажет правильно. Мудро. По-отцовски. Чтобы она запомнила отца, который знает нужные слова.

Встретились на «Электрозаводской», поехали к нему. Панелька, девятый этаж, вид на другую панельку и кусочек депо, где по ночам гремят составы. Он налепил пельменей — не сам, из пачки, но хоть варил старательно, снимал пенку.

Ели молча. Соня возила пельмень по тарелке, как двигают шашку, не решаясь пойти.

— Пап.

— М?

— А если я не поеду в этот Липецк?

Вилка у него в руке стала вдруг очень тяжелой.

— В смысле — не поедешь.

— В смысле останусь. С тобой. — Она не смотрела на него, смотрела в окно, где загорались чужие кухни. — Костя нормальный, но он не... И школа там, я никого не знаю, и вообще. Можно?

Вот оно. То самое, к чему он готовился и к чему не был готов ни на грамм.

И он ответил.

Ответил быстрее, чем подумал — так всегда и вылетает самое настоящее. Что-то про то, что у него смены сутки через двое, что бабушки нет, что борщ он не умеет, что мужику одному девочку-подростка... Он не помнит точных слов. Помнит только ужас на ее лице — короткий, как вспышка, — оттого что папа, кажется, сейчас скажет «нет».

И он нажал.

Палец сам. Тихий цвирк, мигнул огонек.

Десять секунд отмотались. Соня снова спросила — те же слова, «можно?», снова глядя в окно. А он теперь был готов. Он сказал ровно, тепло, правильно:

— Солнышко, давай не будем сгоряча. Мы все обсудим — и с мамой, и втроем. Ты для меня самое главное, слышишь? Мы найдем, как лучше.

Хорошо сказал. Гладко. По методичке хорошего отца.

Соня повернулась от окна. Посмотрела на него — долго, внимательно, как смотрят на ценник, где цифра не сходится.

— Пап. Ты переиграл.

В груди у него что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Что? Нет, я...

— Огонек мигнул. — Она сказала это спокойно, без обиды, и от спокойствия было хуже. — У меня в приложении видно. У детей всегда видно, ты забыл?

Он забыл.

Он сидел и молчал, и пельмени остывали, и депо где-то далеко лязгнуло сцепкой.

— А что ты сказал в первый раз? — спросила она.

— Соня, я...

— Просто скажи, что ты сказал сначала. До того как переиграл.

И тут до него дошло. Медленно, как холодная вода в ботинок.

Он не помнил.

В этом же вся суть тарифа — свои первые слова забываешь. Чтоб не грызло. Он отматывал сотни раз на работе и никогда, ни единого раза не пожалел о забытом. А сейчас сидел и рыл в голове пустоту, где только что была его собственная, живая, перепуганная правда — и ничего. Дырка. Аккуратно вырезанная дырка на том месте, где он был настоящим отцом ровно одну секунду.

— Я не помню, — сказал он. Впервые за день — без всякой заготовки. — Соль. Я правда не помню.

Соня кивнула. Как будто именно этого и ждала.

— Я хотела тот, — сказала она тихо. — Первый. Мне не нужно, чтоб красиво. Мне нужно было, что ты правда думаешь. Даже если «нет».

Он смотрел на нее и понимал, что восемь лет учился говорить правильные слова чужим людям через прилавок — и разучился говорить неправильные своему единственному человеку.

Откат на сегодня был потрачен. Один в сутки. Больше нельзя.

— Соня, — сказал он. — Спроси еще раз. Пожалуйста. И я отвечу как есть. Без этой штуки — ее все равно уже нет до утра. Просто как думаю.

Она помолчала. Потом снова отвернулась к окну — так ей, видно, было легче.

— Пап. Можно я останусь с тобой?

И он сказал.

Сказал коряво, длинно, перебивая сам себя; что боится — до икоты боится, что не справится, что борщ и правда не умеет, но научится, черт с ним, с борщом; что не знает, как это — растить ее одному, но что без нее эта квартира — просто бетонная коробка над депо; что решать все равно им втроем, и по-честному, но если по нему, по одному только Игорю — то оставайся, Сонька, оставайся, я тебя очень хочу оставить.

Плохо сказал. Совсем не по методичке.

Соня отвернулась от окна. И вот теперь — улыбнулась.

Ночью, когда она уснула на его кровати, а он стелил себе на кухне, Игорь достал телефон. Нашел «Мои подписки». Тариф «Реплей», автопродление, спишется третьего числа.

Палец завис над «Отменить».

За окном прогремел состав — длинный, ночной, куда-то на юг. Может, и на Липецк.

Он нажал.

Огонек над ухом мигнул в последний раз — и погас. И мир вокруг стал вдруг оглушительно, страшно, прекрасно неотматываемым.