Второе письмо Настеньки, или Тень над каналом

Прошло много лет — а сколько именно, я и сам не считал. Кто их считает, эти годы, когда все они на одно лицо, серые, как петербургская наледь? Матрена моя состарилась и оглохла, обои в углу пожелтели и отстали еще пуще, а я все сидел у того же окна и глядел на тот же клочок неба над крышами.

И вот однажды в апреле, когда белые ночи только-только начали красться в город, разливая по каналам свое бледное, стыдливое молоко, — принесли мне письмо. Без обратного адреса. И почерк — Боже мой, этот почерк! — я узнал его прежде, чем сломал печать. Рука дрогнула. В груди толкнулось что-то, забытое, живое, и я едва не выронил конверт на пол.

«Друг мой, — писала она. — Простите ли Вы меня? Нет, не отвечайте. Я знаю, что простили — Вы такой. Вы все прощаете, у Вас на это особый, ни на что не годный талант».

Я читал и не понимал слов. Буквы прыгали.

«Он умер, — писала она дальше, и я почувствовал, как холодеют пальцы. — Мой муж. Тот, кого я так ждала на скамейке, помните? Тот, ради которого я... Три месяца, как схоронила. И знаете, о чем я думала все эти три месяца, стоя на коленях в холодной церкви? Не о нем. О Вас. О той ночи. О канале. О том, как Вы шли рядом и говорили, говорили, а я, дурочка, слушала другого — того, которого рядом не было».

Стоп.

Я отложил письмо. Встал. Прошелся по комнате — три шага туда, три обратно, вся моя вселенная в этих шести шагах. Сердце... нет, не сердце. Где-то под ребрами тикало и ныло, как испорченный механизм, который вдруг вспомнили завести.

«Приходите, — стояло в конце. — На тот же мост. В белую ночь, как тогда. Я буду ждать. Настенька».

Пятнадцать лет я мечтал об этой строчке. Или двадцать. Я сочинял ее сам, ночами, глядя в потолок, — как она вернется, как раскается, как я великодушно, благородно, со слезою на глазах приму ее. Я отрепетировал эту сцену тысячу раз, до последнего вздоха, до последнего дрожащего слова.

А теперь, когда все это лежало на столе, написанное ее рукой, — мне сделалось страшно.

Страшно, понимаете?

Потому что мечта, покуда она мечта, — она вся моя, ручная, послушная. А живая женщина на живом мосту — это уже не мечта. Это судьба. А я, милостивые государи, к судьбе не приспособлен. Я мечтатель. Я умею любить только то, чего нет.

Белая ночь пришла.

Я надел старый сюртук — тот самый, только протершийся на локтях, — и вышел. Город плыл в перламутровом, нездешнем свете; вода в канале стояла недвижно, как ртуть, и в ней дрожали опрокинутые фонари. Я шел к мосту, и с каждым шагом ноги мои делались тяжелее, будто я брел не по набережной, а по дну этого самого канала.

Она стояла там.

Издали — та же. Тоненькая, в темном платье, облокотившаяся на перила, точь-в-точь как тогда. У меня перехватило горло. Я хотел броситься к ней, закричать, я хотел...

И остановился.

Потому что она обернулась. И я увидел лицо. Не то лицо, что я хранил все эти годы под спудом сердца, как хранят засушенный меж страниц цветок, — а другое, чужое, постаревшее, с горькой складкой у рта, с потухшими глазами, в которых плескалась своя, отдельная от меня усталость. Она была реальна. Мучительно, непоправимо реальна. И оттого — недосягаема.

— Это вы? — сказала она. — Как вы... переменились.

— И вы, — прошептал я. — И вы, Настенька.

Мы стояли и молчали. Между нами лежали пятнадцать лет, и целый умерший человек, и все несбывшиеся, придуманные мною ночи. Молчание было такое, что слышно было, как где-то далеко, у Сенной, лает собака, да как плещет о сваи мелкая волна.

И вдруг я понял — с той ясностью, что бьет сильнее грома, — понял, что любил-то я вовсе не ее. Я любил ту минуту. Ту единственную минуту блаженства над водой, когда все еще было возможно. Ее нельзя вернуть. Ее можно только испортить.

— Настенька, — сказал я тихо. — Спасибо, что позвали. Но, знаете... идите домой. Право, идите. Той ночи больше нет. А новой у нас с вами не будет — мы для нее уже слишком настоящие.

Она заплакала. Тихо, без всхлипов, как плачут женщины, которым больше нечего терять. А потом кивнула. И ушла — медленно, по мосту, в белую мглу, растворяясь в ней, как сахар в воде.

Я остался один.

И, глядя на пустой мост, на недвижную ртутную воду, на дрожащие в ней фонари, я вдруг ощутил не горе — нет. А странное, ни с чем не сравнимое, светлое до боли чувство. Ведь у меня все-таки была она. Целая минута. Целая, полная, настоящая минута блаженства.

Да разве этого мало — хоть бы и на всю жизнь человеческую?