Вторая ставка на Джонни, или Как мы чуть не разбогатели

Так вот. После той истории с Вождем краснокожих мы с Биллом Дрисколлом дали друг другу торжественное слово: никаких детей. Никогда. Ни за выкуп, ни даром, ни с доплатой.

Бизнес, объяснял я Биллу, покуда мы тряслись в вагоне третьего класса подальше от штата Алабама, должен иметь дело с товаром смирным. С таким, который не кусается, не вопит под утро боевым кличем и не засовывает тебе за шиворот печеную картошку прямо из углей.

Билл согласился. Молча. Билл вообще сделался молчалив с того лета и приобрел привычку вздрагивать при виде всякого мальчишки ростом ниже пяти футов. Доктор в Литл-Роке назвал это нервным расстройством. Я называю это папашей Эбенезером Дорсетом и двумя с половиной сотнями наших честно украденных долларов, которые мы тому Дорсету доплатили за счастье вернуть его родное чадо.

Деньги кончились к октябрю.

А когда у финансиста кончаются деньги, у него, как известно, обостряется воображение. И вот сидим мы раз в городишке под названием Чиксвилл — такая дыра, что даже мухи в ней помирали со скуки, — и я разворачиваю перед Биллом новый план.

— Билл, — говорю, — на сей раз никаких похищений. Чистая коммерция. Продажа образования.

Билл поднял на меня глаза, в которых читалась вся скорбь человечества.

— Сэм, — сказал он, — последний раз, когда ты говорил «чистая», я две недели не мог сесть.

— Выслушай. В этом городе есть вдова. Миссис Прингл. У нее лавка, две тысячи на счету и сынок девяти лет, по имени Джонни, круглый, как бочонок, и смирный, как воскресное утро. Вдова мечтает дать мальчику столичное воспитание. Мы открываем Академию изящных манер профессора Питерса. Берем предоплату за полугодие. И — скромно, по-деловому — исчезаем.

Надо было видеть, как Билл расцвел. Впервые с лета. Образование — это вам не ребенок; образование не бьется и сдачи не дает.

Мы сняли пустую лавку, повесили вывеску (я сам рисовал завитушки — вышло солидно, почти как в банке), и уже на третий день к нам явилась миссис Прингл, ведя за руку означенного Джонни.

Джонни оказался и вправду круглый. И смирный. Он сосал леденец и смотрел на нас так кротко, что у Билла, я видел, отлегло от сердца окончательно.

— Профессор Питерс, — сказала вдова, обращаясь ко мне (я был в очках и жилете), — научите моего мальчика держаться в обществе. Деньги вот. За два полугодия вперед. Я доверчивая женщина.

Доверчивая женщина выложила на стол сто восемьдесят долларов.

Билл сглотнул. Я поклонился с достоинством герцога.

И тут Джонни вынул изо рта леденец.

— Мама, — сказал он тоненьким, ангельским голоском, — а правда, что эти два дяди — те самые, про которых писали в газете? Которые украли мальчика в Алабаме, а папаша содрал с них деньги обратно?

В лавке стало очень тихо. Так тихо, что я расслышал, как в Билле что-то обрывается — медленно, с хрустом, будто ломают сухую ветку.

— Какие глупости, золотко, — засмеялась вдова. Но смеялась она уже не так доверчиво.

— А я вырезал картинку, — продолжал ангелочек, доставая из кармана мятую газетную вырезку. — Вот этот, толстый, похож. Очень похож. Правда, мама, похож?

Билл встал. Медленно. С тем выражением, с каким встает человек, увидевший привидение собственного прошлого в коротких штанишках.

— Сэм, — сказал он глухо. — Он опять. Это опять он. Их штампуют где-то. Целый завод.

— Билл, успокойся, это другой ребенок...

— Все дети один ребенок! — взвыл Билл. — Один большой, вечный, кусачий ребенок, и он преследует меня по всем Соединенным Штатам!

Джонни посмотрел на Билла с любопытством естествоиспытателя. А потом — не знаю, что на него нашло, может, вдохновение, может, просто леденец кончился, — набрал полную грудь воздуха и издал тот самый клич. Боевой. Пронзительный. От которого у меня до сих пор в левом ухе звенит по вторникам.

Э-э-э-а-а-у-у-у!

Билл не стал дожидаться второго куплета. Он взял шляпу — нет, он даже шляпу не взял, шляпа так и осталась на прилавке, — и вышел в дверь тем особенным аллюром, каким выходят только из горящего дома и с деловых переговоров, пошедших прахом.

Я деликатно подвинул миссис Прингл ее сто восемьдесят долларов обратно. Целиком. До цента.

— Сударыня, — сказал я, снимая очки, — ваш сын не нуждается в академии изящных манер. У вашего сына природный дар. Берегите его. И, ради всего святого, никогда, слышите, никогда не отпускайте его в Алабаму.

Билла я нагнал только за городской чертой. Как ни темно было, и как ни бегает обыкновенно скверно толстый человек на полный желудок, в тот вечер он дал бы сто очков вперед любому скаковому жеребцу. Остановился он сам — у придорожного камня, схватившись за бок.

— Сэм, — просипел он. — Обещай мне. Мы уедем туда, где детей не производят. На Аляску. В пустыню. На Луну.

— Обещаю, Билл.

Я соврал, конечно. У меня уже был новый план — насчет сиротского приюта в Теннесси. Но об этом, пожалуй, в другой раз. Билл пока не готов.