Возвращение к тридцать седьмой параллели, или Новая записка капитана Гранта

Прошло три года с того дня, как «Дункан» вернулся в родные воды и Роберт Грант, ставший статным юношей, поступил в морское училище, а Мэри сделалась леди Гленарван. Казалось, история капитана Гранта дописана до последней строки и переплетена в надежный том памяти.

Однако океан не любит законченных историй. И однажды туманным утром в Малькольм-Касл пришло письмо — измятое, в бурых пятнах соли, надписанное рукою, которую и Роберт, и Мэри узнали бы среди тысячи других, ибо видели ее ежедневно во сне.

Письмо было от Гарри Гранта.

— Но это невозможно! — воскликнул майор Мак-Наббс, который, как известно, ничему не удивлялся, а потому удивился теперь вдвойне. — Капитан здесь, в Шотландии. Я обедал с ним третьего дня.

— В том-то и загадка, — отозвался лорд Гленарван, разворачивая листок дрожащими пальцами.

Содержание записки было кратким и оттого еще более тревожным. «Если вы читаете эти строки, — писал капитан, — значит, тайна, которую я хранил, вырвалась на волю. На острове Табор я оставил не только следы своего пребывания. Я оставил там человека. Айртона. И теперь боюсь, что напрасно доверил ему одиночество как лекарство. Иные болезни от одиночества лишь крепнут».

Читатель, без сомнения, помнит боцмана Айртона — предателя, чьи козни едва не погубили экспедицию и который по приговору благородного лорда был высажен на необитаемом острове Табор, дабы искупить вину наедине с собственной совестью.

— Но откуда это письмо? — вскричал Паганель, который, по обыкновению, явился некстати и оттого как раз кстати. Ученый географ ничуть не переменился за три года — разве что рассеянность его достигла тех высот, где становится уже своего рода дарованием. Накануне он, желая написать статью о птицах Патагонии, по ошибке составил трактат о вулканах Исландии и, что примечательнее всего, не заметил подмены до самой последней страницы.

— Оно доставлено, — сказал Гленарван, — вот этим человеком.

В дверях залы стоял матрос — обветренный, черный от загара, с глазами, в которых плескалось что-то от беспокойного моря. Он мял в руках вязаную шапку.

— Меня зовут Джон Ботуэлл, ваша милость. Я служил на китобое «Пилигрим». Восемь месяцев назад мы стали на якорь у Табора — пополнить воду. И нашли там... — он запнулся, — нашли следы борьбы. Хижина разрушена. И вот это письмо, приколотое ножом к столбу. А самого человека — ни живого, ни мертвого. Только на песке, у самой воды, выложено было камешками одно слово.

— Какое? — разом спросили все.

— «Простите», — тихо ответил матрос.

Наступило молчание, какое бывает, когда пять человек одновременно думают об одном и не решаются высказать вслух.

Паганель первым нарушил тишину. Он снял очки, протер их, снова надел — верный признак того, что в голове его завращались шестерни.

— Друзья мои, — произнес он с той торжественностью, за которою у него обыкновенно следовала либо гениальная догадка, либо чудовищная нелепость, а чаще и то и другое зараз, — я полагаю, что Айртон не погиб. Я полагаю, что он бежал. Или — что кто-то бежал вместе с ним. Взгляните: остров Табор лежит почти на той же роковой параллели. На тридцать седьмой. А эта параллель, господа, еще не отпустила семейство Грантов. Она держит нас, как течение держит щепку.

— Вздор, — проворчал майор, но проворчал неуверенно, а неуверенность в устах Мак-Наббса стоила иного крика.

— Отнюдь не вздор! — Паганель уже развернул на столе карту, сметя с нее локтем все лишнее. — Я много размышлял об этом острове. Он не одинок. К югу от него, всего в нескольких сотнях миль, картографы отмечают землю, называя ее то мифом, то ошибкой лота. Но я убежден: она существует. И если Айртон, изнывая от раскаяния и одиночества, построил лодку — а он моряк, он мог, — то течение неминуемо снесло бы его именно туда. На эту неведомую землю. К этим неведомым людям, если люди там есть.

Роберт Грант, все это время молчавший, поднялся. В свои семнадцать он был уже на голову выше ученого и смотрел на мир прямым, ясным взглядом человека, который однажды прошел вокруг света и знает цену словам «невозможно» и «поздно».

— Милорд, — сказал он, обращаясь к Гленарвану, и голос его не дрогнул, — три года назад вы спасли моего отца, поверив клочку бумаги из брюха акулы. Теперь перед нами письмо целое и рука знакомая. Неужели мы отступим?

Гленарван взглянул на юношу. Потом на жену — на Элен, чьи глаза уже сияли тем светом, что зажигается у благородных душ при одном лишь слове «долг». Потом на карту, где палец Паганеля упирался в пустое, синее, ничем не заполненное пространство океана.

Пустота эта словно ждала.

— «Дункан» стоит в Глазго под парами, — медленно проговорил лорд. — Через неделю он может выйти в море. — Он помолчал и прибавил с улыбкой, в которой была и усталость, и та неистребимая жажда странствий, что гонит шотландцев за край земли: — Признаться, майор, я уж думал, что состарюсь в этом замке. Кажется, я поторопился.

— Разумеется, поторопились, — невозмутимо отозвался Мак-Наббс, набивая трубку. — Вы всегда торопитесь. Однако на сей раз, так и быть, я тороплюсь вместе с вами.

Паганель издал восторженный вопль, уронил очки, наступил на них и, кажется, этого даже не заметил.

— На тридцать седьмую параллель! — провозгласил он. — В третий раз, друзья мои! И клянусь всеми меридианами — на сей раз я выучу наконец испанский так, чтобы не спутать его с португальским!

За окном Малькольм-Касла подымался ветер. Он шел с запада, с моря, соленый и настойчивый, — и гнул к земле старые шотландские сосны, будто торопя, будто указывая путь.

Невидимая рука уже чертила на воде новый маршрут.