Виктор Гюго: его выгнали из страны — а он написал лучший роман эпохи

Двести двадцать четыре года назад, 26 февраля 1802 года, в Безансоне родился человек, который умудрился разозлить императора, написать два самых известных французских романа, провести в изгнании почти двадцать лет — и войти в историю как совесть нации. Гюго — тот случай, когда биография интереснее любого романа. А романы у него, скажем честно, тоже неплохие.

Начнём с неудобного факта. Наполеон III выгнал его из Франции — и Гюго уехал на продуваемый всеми ветрами остров Гернси в Ла-Манше. Не в парижский эмигрантский салон с хорошим вином. На остров. Где туман такой, что в двух метрах не видно собственной руки, и ветер с моря лупит в окна без перерыва. Именно там он написал «Отверженных». Злиться продуктивно — это было его особое умение.

И вот что интересно. Именно там.

Остров. Туман. И пятитомный роман о нищете, несправедливости и человеческом достоинстве — который вышел в 1862 году и за несколько недель разошёлся по всей Европе. Жан Вальжан, бывший каторжник, двадцать лет спасающийся от инспектора Жавера — это не просто персонаж. Это метафора, которую мгновенно считали все: от рабочих в парижских предместьях до философов в петербургских квартирах, которые, кстати, читали роман с удвоенным интересом — у них своих Жаверов хватало. За украденный хлеб — пять лет каторги. А потом ещё четырнадцать, потому что пытался бежать. Девятнадцать лет за хлеб. Гюго не придумывал — он документировал.

А знаете, что особенно злит? То, что это работает до сих пор. Мюзикл «Отверженные» на Бродвее идёт с 1985 года — без малого сорок лет. Люди приходят и плачут над Жаном Вальжаном, которому уже больше ста шестидесяти лет от роду. Что-то в этом персонаже зацепило какой-то нерв, который не притупляется с возрастом. Или у нерва, или у персонажа — у обоих сразу.

Кстати, о документировании. «Собор Парижской Богоматери» — 1831 год, Гюго двадцать девять лет — написан в том числе как политический акт. Реальный собор к тому времени обветшал; парижские чиновники обсуждали снос. Гюго написал роман с таким мрачным, гудящим, почти живым собором; с горбатым звонарём, который пялится сверху на город как хозяин, — что здание не снесли. Квазимодо и Эсмеральда буквально спасли архитектурный памятник. Это, если подумать, вершина литературного влияния: не просто изменить мировоззрение читателя, а не дать снести конкретное здание в конкретном городе.

Личная жизнь у него была... насыщенная. Скажем так. Жена Адель Фуше — сорок с лишним лет брака, пятеро детей, всё как положено. Параллельно — актриса Жюльетта Друэ, которая ради него бросила карьеру и продала украшения, переехала в маленькую квартиру неподалёку от его дома и прожила рядом почти пятьдесят лет. Пятьдесят. Это больше, чем большинство браков, которые мы считаем успешными. При этом Гюго умудрялся заводить и третьих, и четвёртых — дневники сохранились, там цифры неприличные даже по нынешним меркам, не то что по меркам XIX века. Ну, Гюго был Гюго. Такое объяснение ничего не объясняет, но других, честно говоря, нет.

Он был ещё и политиком — пэром Франции, потом депутатом. Публично выступал против смертной казни. В июне 1848 года вышел с оружием в руках останавливать баррикады, которые считал катастрофой. Потом сам не был уверен, прав ли. Редкое качество для политика — сомневаться в себе постфактум. Обычно они убеждены в собственной правоте до конца. У Гюго в этом смысле была какая-то человеческая неровность, которая делает его интересным.

Когда Наполеон III умер и была объявлена амнистия, Гюго вернулся в Париж. Встречала его — да, толпа. Тысяч двести, по разным подсчётам. На похоронах в мае 1885 года собралось, говорят, два миллиона человек. Два. В Париже тогда жило два миллиона. Буквально весь город.

Гроб. Гюго просил — деревянный, простой, гроб бедняка. Дали ему этот гроб. И поставили под Триумфальную арку. Ночь перед похоронами там горели огни. В этом весь Гюго — демократический жест, исполненный с максимальной монументальностью. Хотел скромности — получил государственные похороны. Хотел гроб бедняка — получил Пантеон, рядом с Вольтером и Руссо. Иногда даже последнее желание не выполняется так, как задумывалось.

Что от него осталось — кроме двух романов, которые школьники по всему миру изучают с разной степенью принуждения? Осталась идея: литература — это не эстетика ради эстетики. За красивым слогом может стоять позиция. Каторжник, укравший хлеб, достоин сочувствия — а общество, сажающее его на девятнадцать лет, само нуждается в приговоре. В 1862-м это было радикально. Сейчас — банально? Возможно. Но кто сделал это банальным, тоже Гюго.

224 года. Горбун из средневекового собора стал иконой массовой культуры. Гюго, желавший гроб бедняка, стал индустрией. Вот это я называю посмертным успехом — хотя сам он, наверное, отнёсся бы к этому с той смесью гордости и раздражения, которую умеют чувствовать только очень большие авторы.