Весы, или Как я через полфунта масла со всей квартирой рассорился

Пропадало у меня масло. Не то чтобы много — а обидно.

Держал я его, как все честные люди, в кухонном шкафчике — общем, на семь семей, с фанерными дверцами, которые не запирались отродясь. Положу с вечера фунт, а к утру — уже вроде и не фунт. Вроде поменьше. Кусочек будто кто ножичком снял, аккуратненько, по краешку.

Сначала я думал — мерещится. Мало ли. Может, я сам с вечера прошелся ножом да забыл. Со всяким бывает, братцы.

Но масло таяло. Таяло с упорством прямо-таки научным — по грамму, по два, но неуклонно. И тут, я вам доложу, во мне проснулся исследователь. А может, и не исследователь. Может, просто жадность. Кто их разберет, эти чувства, когда они все разом под ребра лезут.

Поехал я на рынок и купил весы. Пружинные, круглые, с крючком да стрелочкой, рубль двадцать. Торговец, дядька в кожаном фартуке, сунул мне их и говорит: «Бери, гражданин, не пожалеешь. Точность — аптечная». Аптечная так аптечная. Взял.

Прихожу домой, вешаю масло. Триста семьдесят грамм. Записал карандашом на дверце шкафа: «Масло. 370 гр. Понедельник». Как в лаборатории. Как ученый человек, а не абы кто.

Во вторник — триста пятьдесят.

Я, что называется, похолодел. Двадцать грамм за ночь! Это ж, ежели так дальше пойдет, к субботе меня без масла оставят, а к воскресенью, гляди, и без шкафа.

И вот тут бы мне, дураку, остановиться. Так нет.

Вышел я утром на кухню, встал над примусом и всех оглядываю. Пристально. С намеком. Сосед Гусев чай себе наливает, а я на него — глазами, глазами. Он на меня. Марья Васильевна котлеты жарит, а я и к ней с прищуром. Тишина такая на кухне повисла — хоть режь. Гулкая, нехорошая тишина, в которой все все понимают, а сказать боятся.

Не выдержал Гусев.

— Ты, — говорит, — Егор Палыч, чего на людей смотришь, как ревизор на растрату?

— А того, — отвечаю я с достоинством, — что у меня масло уходит. По двадцать грамм. И я, между прочим, теперь все записываю. На весах. Аптечных.

Тут, братцы мои, и началось.

Потому как Марья Васильевна, вместо того чтоб обидеться, вдруг задумалась. И говорит: а у меня, дескать, сахар тоже как-то быстро расходится. И тоже, поди, кто-то по ложечке. Гусев говорит: а у меня селедка. Полселедки было, а стало — четверть. И все разом посмотрели друг на друга уже совсем по-другому. По-новому. По-родственному, можно сказать, — как родственники на похоронах смотрят, прикидывая, кому диван достанется.

К четвергу мои весы висели на кухне на гвозде — общественные. Очередь к ним стояла. Гусев вешал селедку. Марья Васильевна — сахар в узелке. Старушка Пелагея из угловой комнаты приволокла взвешивать полбуханки хлеба, дважды в день, утром и вечером, и разницу записывала на календаре. Кухня превратилась не то в лабораторию, не то в весовую при станции. Семь семей, и каждая друг дружку взвешивает и в тетрадку заносит.

Масло у меня к тому дню похудело до трехсот двадцати.

И вот в субботу — развязка.

Принес я с рынка свежий фунт. Продавщица при мне отрезала, при мне на своих весах, гирьками, честь по чести: ровно фунт, четыреста грамм, вот вам, гражданин, и бумажка. Несу домой торжественно. Думаю: сейчас повешу свежий, при всех, зафиксирую точку отсчета — и уж тут-то вора и поймаю, голубчика.

Собралась вся кухня. Гусев, Марья Васильевна, Пелагея с календарем, детишки Гусевские под ногами. Вешаю. Стрелка дрогнула, поползла и стала.

Триста восемьдесят.

Молчание.

— Как триста восемьдесят? — говорю. — Продавщица при мне фунт клала. Гирей. Четыреста.

А Гусев, надо отдать ему должное, человек был технический, при заводе. Взял он мои весы, покрутил, за крючок подергал, ногтем по стрелке щелкнул. И говорит спокойно, будто приговор читает:

— Так они у тебя, Егор Палыч, врут. На двадцать грамм в меньшую сторону тянут. Пружина слабая. Тут не вор — тут рубль двадцать виноват.

И тишина сделалась уже не гулкая, а какая-то стыдная. Липкая. Семь семей стоят и смотрят на меня. А я стою и смотрю на свои весы, за которые полквартиры перессорил, — стрелочка дрожит и врет, врет и в ус не дует.

Выходит, никто масла у меня и не крал. Это весы мои каждую ночь по двадцать грамм у меня воровали — из воздуха, из ничего, из чистой пружинной подлости. А я на живых людей глазами водил.

Пелагея молча порвала календарь. Гусев допил свой чай. Марья Васильевна убрала сахар и на меня даже не глянула — а это, братцы, хуже всякой ругани.

Поехал я на рынок весы сдавать. Нашел дядьку в фартуке.

— Врут, — говорю, — весы твои. На двадцать грамм.

А он повесил на них связку баранок, глянул, крякнул довольно и говорит:

— Это у тебя, гражданин, врут. А у меня — самый цимес. У меня они, вишь, в большую сторону тянут. Каждому по потребности.

И денег, само собой, не вернул.

Масло я с тех пор держу дома, на подоконнике. И не вешу. Пущай себе тает. Оно, может, и тает — да зато соседи со мной здороваются. А это, я вам доложу, братцы мои, любого фунта дороже.