Велосипед на двоих

Свежий покойник пахнет иначе, чем лежалый. В учебниках об этом не пишут, а зря: любой, кто вываривает скелеты для медицинского колледжа, учует разницу с порога. Лежалый — это земля, аммиак, сладковатая гниль. Свежий пахнет почти ничем. Железом немного. Мылом. Иногда — духами.

Про духи я запомнил особо.

Зовут меня Осип. В Чикаго я третий год, приехал из-под Минска через Гамбург и Нью-Йорк, и единственное, что умели мои руки, — работа, которой брезгуют другие. В Старом Свете я помогал фельдшеру; тут, в Новом, устроился к доктору при медицинском колледже — готовить учебные скелеты. Берешь тело, которое колледжу продали по бумагам как «невостребованное», вывариваешь, отбеливаешь кости, сверлишь, нанизываешь на проволоку. Получается аккуратный господин на подставке, с которым студенты зубрят латынь косточек. Платят сдельно. Я не брезглив. После того, что я видел в Старом Свете, брезгливость выветривается быстро.

Мастерская моя — в подвале, в Инглвуде, на углу Шестьдесят третьей. Гиблый, но бойкий район: в тот год весь Чикаго сошел с ума от Выставки. Белый Город у озера, электричество, колесо мистера Ферриса размером с дом — крутится, огнями мигает, со всей страны народ валит поглазеть. Молодежь, девицы с чемоданчиками, приехали счастья искать. Квартир не хватало. На каждом углу — меблирашки, «комнаты для приезжих», и самая большая — прямо через дорогу от меня. Громадный домина в целый квартал, с лавками внизу и бесконечными номерами наверху. Местные звали его просто Замок.

Хозяин Замка и был мой доктор.

Приятнейший человек. Глаза голубые, усы щеточкой, костюм с иголочки. Говорил тихо, смотрел прямо, руку жал тепло, двумя ладонями. Дамы от него таяли. Он и товар мне поставлял — тела, в ящиках, по ночам, через угольный лаз прямо ко мне в подвал. Открою утром — стоит ящик, соломой набит, а в бумагах все чисто: «от доктора, для нужд науки». Я и не спрашивал. Спрашивать в Чикаго в тот год было не принято.

Работал он всегда с музыкой. Насвистывал — весело, чисто, всю ночь одно и то же, модное тогда, про велосипед:

«Daisy, Daisy, give me your answer do!
I'm half crazy, all for the love of you!»

Насвистит, ящик спихнет в лаз и уйдет, а мотивчик еще час в голове крутится. «Дэйзи, Дэйзи, дай же мне ответ». Привязчивая дрянь.

Беда в том, что товар был слишком свеж.

Колледжу полагались невостребованные — бродяги, утопленники, бедолаги из богадельни: лежалые, мятые, со следами казенной жизни. А ко мне в лаз съезжали — молодые. Целые. Иногда с маникюром. Один раз — я до сих пор вздрагиваю — от ящика пахнуло теми самыми духами, фиалковыми, что продавали в лавке при Замке. Я этот запах знал: сам видел, как доктор дарил такой флакон смешливой девице из Айовы, что сняла у него комнату на прошлой неделе. Красивая была. Все спрашивала, где тут касса колеса Ферриса.

Я сложил два и два — и тут же постарался разложить их обратно. Не мое дело. Кости — мои; а чьи они были при жизни — не мое.

Так я себе говорил.

Ночью доктор спустился сам. Не через лаз — по лестнице, с лампой, улыбаясь.

— Осип, — сказал он ласково, по-отечески. — Ты хороший работник. Тихий. Я таких ценю.

Он прошелся по мастерской, тронул пальцем выбеленный череп на столе, повертел, поставил обратно — ровно, аккуратно.

— Знаешь, что у меня наверху? — продолжил он, насвистывая между слов свою Дэйзи. — Номера особенные. С газом. Поверну вентиль у себя в кабинете — и в комнате делается тихо, без шума, без крика. Человек просто засыпает. А под полом — лаз. Прямо сюда, к тебе. Удобно же, правда? Весь дом — как одна большая машина.

Он смотрел на меня голубыми ласковыми глазами и улыбался.

— Я ведь зачем рассказываю, — сказал он. — Ты много видел. Про духи, я заметил, догадался. А я не люблю, когда догадываются и молчат. Молчат обычно те, кто копит. Пойдем-ка наверх, Осип. Покажу тебе одну комнату. Там как раз... освободилось место.

Лаз в стене за его спиной был открыт. Черный квадрат, и оттуда тянуло холодом и той самой сладостью — почти ничем. Железом. Мылом.

Доктор посторонился и сделал приглашающий жест в сторону лестницы. Лампа в его руке не дрожала ни капли.

А наверху, в пустом ночном Замке, где-то сам собой, тонко, заиграл музыкальный ящик:

«But you'll look sweet upon the seat
of a bicycle built for two».