Улыбка на том берегу

Река не отдает сразу.

Ораз знал это так, как знают то, чего знать не хочется. Или держит свое дня три, а то и четыре, а после отпускает — тихо, под утро — и подгоняет течением к его бакенам. Он снимал багром, что принесет. Отталкивал. Записывал в клеенчатую тетрадь уровень воды, а ниже, отдельной строкой, для себя одного — что было. Работа такая. Бакенщик на Или, ниже Капчагая, там, где река вырывается из гор в пески и растекается по тугаям, по тростнику выше головы.

Землянка, керосинка, лодка-плоскодонка, весла в уключинах, обмотанных тряпьем, чтоб не скрипели. Чай он пил с солью, по-степному, вприкуску с курагой и черствыми баурсаками. Радио — «Океан», на батарейках, единственный человеческий голос на много верст. Лето стояло душное, тугай гудел комарьем, и по ночам с трассы — той, что на Алма-Ату, — доносило редкий шум машин.

По трассе в то лето стали пропадать женщины.

Слухи ползли из поселка, куда Ораз выбирался за хлебом и керосином. Голосуют, мол, на обочине попутки — и нет их. Одна, вторая. А еще говорили — шепотом, оглядываясь — будто вернулся тот. Который давно, годы назад, объявился под самой Алма-Атой: приличный, при костюме, обходительный, зазывал девушек в гости. А после их не находили. Совсем. Говорили про его зубы — будто своих у него не осталось, вставные, из белого металла, и когда улыбался, во рту блестело. Посадили его тогда. А после, шептали, ушел. И снова здесь, у реки.

Ораз слушал и подливал соли в чай. Пусть болтают.

Пока однажды на закате его не окликнули с того берега.

Мужчина. В светлом костюме — на реке, в песках, в костюме! — с портфелем, будто из конторы вышел на минутку. Рядом девушка, молоденькая, в ситцевом платье, прижимает к груди сумку. Через плечо сумки шла молния — Ораз почему-то запомнил эту молнию, блестящую, новенькую.

— Отец, — крикнул мужчина через воду, и голос был мягкий, теплый, — перевези на тот берег! К роднику идем, барышне нехорошо от жары.

Ораз перевез. Работа такая.

Мужчина сел на корме, девушка на носу. Всю дорогу он говорил — про погоду, про то, какая тут рыба, какие звезды будут ночью. Улыбался. И во рту у него, когда солнце легло на воду, коротко блеснуло. Раз. Другой.

Ораз греб и смотрел на воду.

Приемник в землянке он оставил включенным, и над рекой, тонко, плыло:

«С причала рыбачил апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель — погибших людей…»

Он высадил их на левом берегу. Мужчина сунул мятую бумажку, поблагодарил, подхватил девушку под локоть — бережно, как отец, — и они ушли в тростники, к роднику, которого там, вообще-то, не было. Ораз знал каждый родник на пять верст. Там его не было.

Он вернулся к себе. Пил чай. Не спал.

А на третий день река отдала.

К бакену прибило платок. Ситцевый, в мелкий цветочек, — от того самого платья. Ораз снял его багром. Долго держал в руках, мокрый, тяжелый. Потом записал уровень воды. А второй строкой ничего писать не стал. Рука не пошла.

В ту же ночь на том берегу зажегся огонек.

Маленький, ровный — фонарь ли, папироса ли. Он стоял и смотрел через реку, на землянку, на керосинку в окне. Ораз погасил свет. Огонек не двинулся. Стоял. Ждал.

А потом Ораз услышал, как по воде — тихо, размеренно — идут шаги. Будто кто-то ступает по реке, не проваливаясь. Ближе. Еще ближе.

Лодка его была привязана у берега. Он точно помнил, что привязал.

Она тихонько стукнула о мостки. Пустая качнулась. Кто-то только что сошел с нее — здесь, на этой стороне.

Приемник, севший было, вдруг прохрипел последнее, прежде чем умолкнуть:

«…а Спаситель — погибших людей».

За дверью землянки кто-то улыбнулся в темноте. Ораз не видел — но знал. Услышал, как блеснуло.