Турнир в Эшби-де-ла-Зуш: год спустя, или Невероятные неудобства славы

Прошел, как сказал бы добрый Ричард Львиное Сердце, ровно один полный оборот английского светила вокруг подлунного мира — то есть, попросту, минул год — с тех событий, кои некоторые писаки уже успели изложить на бумаге, перевирая по обыкновению имена, даты и количество выпитого эля.

И что же сэр Уилфред Айвенго? О, сэр Уилфред Айвенго был — несчастлив. Да, несчастлив. И вот по какой причине: он был знаменит.

Читатель, незнакомый с тяготами рыцарской славы, может подумать, что слава — вещь приятная. Вздор. Слава — это когда вы садитесь обедать, а под окнами стоят семеро менестрелей и поют о вас балладу. Причем — заметьте — все семеро поют разные баллады, разной длины, в разных размерах, и ни одна из них не соответствует действительности. В одной вы убиваете двенадцать сарацин одним ударом. В другой — шестнадцать, но уже на коне в яблоках. В третьей — вы вообще женитесь на дочери султана, чего, как известно леди Ровене, не было и быть не могло.

Леди Ровена, кстати, относилась к балладам по-разному.

К тем, где ее муж совершал подвиги, — благосклонно.

К тем, где он женился на дочерях султанов, — менее благосклонно.

А к одной — это была баллада некоего бродячего саксонца из Линкольншира, в коей сэр Уилфред спасал из плена сразу трех дам: одну еврейку, одну сарацинку и одну норманнку, — она относилась так, что упомянутый бродячий саксонец, едва пропев первый куплет под окнами замка Ротервуд, был с замечательной быстротой выпровожен слугами за ворота, причем без гонорара, а напротив — с легким сотрясением гордости и более тяжелым сотрясением седалища.

— Уилфред, — говорила леди Ровена за завтраком, разламывая хлеб с тем особенным изяществом, с каким это делают только женщины, выросшие на чистых саксонских преданиях, — мне сегодня снова снилась эта… Ребекка.

— Какая Ребекка? — отзывался сэр Уилфред, делая вид, что чрезвычайно занят костью каплуна.

— Та самая, Уилфред. Та, к которой вы относились с таким… благородством.

Слово "благородством" леди Ровена произносила так, как иной произнес бы "мышьяком".

— Дорогая, — отвечал рыцарь, — она давно в Гранаде. Или в Кордове. Или, может быть, в Сарагосе — точно я, право, не знаю; но во всяком случае не ближе Пиренеев, что, согласитесь, весьма далеко даже для самого расторопного сновидения.

— Сновидения, Уилфред, — отрезала леди Ровена, — ездят без подорожных.

На это сэр Уилфред не нашел ответа и принялся с удвоенным усердием доедать каплуна.

Между тем замок Ротервуд, доставшийся ему по милости тестя — старого Седрика Сакса, окончательно примирившегося с норманнскими порядками после того, как был возведен в звание главного лесничего королевских охот, — замок этот, говорю я, постепенно превращался в место, более напоминающее ярмарку, чем родовое гнездо.

Каждое утро к воротам подходил кто-нибудь. То менестрель — мы о них уже сказали. То юный оруженосец из Йоркшира, желавший "учиться рыцарству у самого сэра Уилфреда". То — что хуже всего — какой-нибудь нормандский кузен короля, проездом из Лондона в Йорк, желавший "засвидетельствовать почтение герою турнира в Эшби".

Однажды, осенью, явился даже Брайан де Буагильбер.

Да-да. Тот самый.

Читатель спросит: как же так, ведь он, говорят летописи, погиб? На что я отвечу читателю: летописи говорят многое, и далеко не все, что они говорят, происходило в действительности; летописец же, как известно, существо в высшей степени зависимое от ужина, и если ужин был обилен — герой умирает героически, если же скуден — герой умирает кое-как, а иногда и вовсе остается жив.

Короче говоря, Буагильбер не умер.

Он стоял у подъемного моста, опираясь на палку, и был похож на самого себя прежнего ровно настолько, насколько обглоданная кость похожа на пасхального гуся.

— Айвенго, — сказал он хрипло, — я пришел не драться. Я пришел просить.

— Просить о чем? — спросил рыцарь, не торопясь опускать мост.

— О месте. О тихом месте, где не ездят паломники, не поют менестрели и где можно дожить остаток дней, не слушая, как тебя называют злодеем.

Сэр Уилфред задумался.

Затем он сказал:

— Подойдите ближе, сэр Брайан. У меня есть для вас предложение. В трех лигах отсюда находится мое родовое поместье. Там семь работников, одна мельница и пруд. Я отдаю вам это поместье на десять лет.

— На каких условиях? — недоверчиво спросил Буагильбер.

— На одном-единственном, — отвечал Айвенго. — Принимать у себя всех паломников, всех менестрелей и всех нормандских кузенов короля, кои направляются ко мне. И уверять каждого из них, что я — отбыл в Крестовый поход и вернусь не ранее, чем через семь лет.

Буагильбер смотрел на него долго. Очень долго. И вдруг — что было совсем уж непохоже на грозного храмовника — расхохотался; и хохотал так, что палка под ним подгибалась, и слуги выглядывали из-за угла, не понимая, что происходит.

— Айвенго, — сказал он наконец, утирая рукавом глаза. — Вы первый… кто понял, что слава хуже плена. Я согласен. Я буду вашим управляющим в делах славы. И, клянусь Гробом Господним, я справлюсь с этим лучше, чем со всеми моими прежними обязанностями.

Так был заключен этот странный, едва ли не самый странный из договоров средневековой Англии; и так сэр Уилфред Айвенго получил, наконец, то, чего тщетно добивался весь год, — относительный покой.

Леди Ровена, узнав о сделке, поморщилась — но, поразмыслив, одобрила ее. Ибо женщина практическая всегда предпочитает живого, скучающего мужа — мертвому и прославленному.

Что же до Ребекки — то о ней я, пожалуй, расскажу в следующей главе. Если, конечно, леди Ровена позволит.