Тринадцатый этаж

Лифт дёрнулся. Остановился. Между этажами — вот это да. Двенадцатый и четырнадцатый. Тринадцатого, официально, здесь не было (застройщик был суеверен, видимо, или его жена, или кто-то из инженеров напугал анекдотом про гостиницы), и поэтому лифт просто перепрыгивал через него на плане, как через яму. Табло мигнуло — 13, потом ещё раз, потом погасло совсем.

Даша в спешке надавила на кнопку. Несколько раз. Телефон — чёрный экран, сигнала нет (конечно, между стенами), и она стояла в этой коробке, понимая, что застряла. Пятница. Марта тринадцатое. Если бы это была шутка, она бы посмеялась, честно. Но голос — мужской, откуда-то сверху, не из динамика и не в наушниках, а просто из потолка кабины:

«Не дёргай кнопки. Просто подожди.»

Она вздёрнула голову. Люк в потолке — технический, с заклёпками — был сдвинут, и в щель, которая была в ширину ладони, смотрели глаза. Тёмные или светлые — не разобрать; лампочка в лифте имела привычку моргать, как будто вместо спирали там было живое сердце.

Голос из неё не дрожал, но дышать стало как-то иначе.

— Ты кто?

— Сосед.

— С какого этажа?

Пауза. Длинная. И потом — звук, похожий на смешок, хотя смеялся ли он или это было что-то другое, она не разобралась.

— С тринадцатого.

Да ну. Четыре года в этом доме — сталинка, чёрный ход, потолки высокие, соседи в основном на пенсии, плюс две-три молодые семьи с детской коляской вечно в подъезде. И она знала дом. Знала, что двенадцатый — четырнадцатый. Между ними воздух, пустота, ничего. Это суеверие застройщика, сотни раз слышала эту историю, неважно. Факт оставался фактом: тринадцатого нет.

Но лифт стоял. Именно там.

— Открой люк пошире.

Он открыл, и звук был — металлический, пугающий, от которого в зубах отозвалось что-то неприятное, какая-то резонансная боль. Из щели проявилось лицо. Скулы как линии на чертеже, волосы тёмные, длинные (не модно длинные, а как от человека, который полгода не стригся и плевать ему), и возраст — непонятный. Тридцать? Сорок? Двадцать восемь? Такие лица врут с возрастом.

— Каждую пятницу тринадцатого лифт застревает здесь, — сказал он. — Я уже привык.

— Каждую?

— Угу.

Он сказал это как про расписание автобуса. Просто факт. Даша прислонилась спиной к стене, и зеркало позади неё выдало её во всей красе — растрёпанная (выходила за хлебом, три минуты, зачем переодеваться), в пальто поверх домашней футболки, волосы не причёсаны толком. Выглядела глупо. Ей было плевать. Почти.

— Как тебя зовут?

— Марк.

Имя встало в лицо, как рама к картине, — незаметно, но без неё всё распадается. Он сел на край люка, ноги свесил в кабину, и она увидела его ботинки: потёртые, кожаные, в царапинах. Ботинки человека, который много ходит или много бегает — не разобрать. Может быть, оба.

— А ты?

— Даша. Четырнадцать, сто два.

Он кивнул так, как будто он это уже знал.

Молчание.

Лампа перестала моргать (наконец-то), просто горела тускло, в четверть мощности, и кабина казалась меньше, чем была на самом деле. Уже. Теплей. Интимнее — если это слово вообще применимо к лифту. Даша ловила запах: не туалетная вода, что-то совсем другое. Дерево, дым — как от камина, а сталинка не имеет каминов, это невозможно.

— Ты реальный? — спросила она, и вопрос был идиотским, она это понимала, но он просто вылетел.

Марк протянул руку. Из люка, вниз. Ладонь тёплая, твёрдая, с мозолями.

— Проверяй.

Она коснулась. Только кончиками пальцев — и случилось что-то странное, не электрический удар (это кино дешёвое), а что-то другое. Гравитация сдвинулась. На полградуса. Пол перестал быть надёжным, а рука Марка вдруг стала единственной опорой в этой металлической коробке с зеркалами и кнопками.

Она отдёрнула пальцы.

— Боишься, — сказал он, не спрашивая.

— Нет. Да. Не знаю.

Он улыбнулся, и улыбка была трещиной в фасаде — быстрой, кривой, и за ней что-то чёрное. Не агрессивное. Но опасное.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. — Лифт стоит минут сорок обычно. Иногда час.

— Час?!

— Рекорд — два с половиной. Ноябрь был.

Даша село на пол. Прямо на грязный линолеум, поджав ноги, потому что стоять вдруг стало невозможно. Не от страха, нет. От чего-то другого. От присутствия. Марк — сверху, со своими ботинками, со своим дымом, со своей улыбкой — он занимал слишком много воздуха. Не физически. Как-то так.

— У меня кот дома, — сказала она. — Некормленый.

— Выживет.

— Наглый.

— Честный.

Они не говорили. Потом Даша начала, сама не понимая почему, рассказывать — ерунда, мусор. О работе (бухгалтерия, электронные таблицы, нечитаемый скучный ад). О том, как три года назад ушёл муж (к коллеге, какая оригинальность). О том, что хлеб лучше в "Перекрёстке" за углом, но там очередь, а она ненавидит очереди, поэтому ходит в "Пятёрочку" через дорогу, хотя хлеб там не такой. Слова, которые ничего не значили, просто звуки, заполняющие молчание.

Марк слушал. Молча. Иногда кивал. Его глаза в полумраке были чёрными, без зрачков, и она понимала, что смотрит в них дольше, чем нужно, дольше, чем прилично, дольше, чем безопасно.

— Теперь ты, — сказала она.

Он молчал. Долго — двадцать секунд, может, больше, и в тишине шахты это длилось как целая минута.

— Я живу на тринадцатом этаже, — повторил он. — Это всё.

— Его нет.

— Для тебя нет. Для меня есть. Был. Будет. Зависит.

— От чего?

Он наклонился. Из люка, вниз, и лицо было в полуметре от её лица, и она перестала дышать — не от страха, а потому что воздух стал вязким, как мёд, и его нужно было не вдыхать, а глотать.

— От того, хочешь ли ты его видеть.

Лифт дёрнулся резко. Лампа вспыхнула на полную. На табло загорелось: 14. Двери разъехались — коридор, её коридор, обои цвета грязи, коврик у двери соседей.

Она встала. Ноги ватные. Обернулась к люку — закрыт, никого. Люк был просто люк.

Она вышла. Ключи (руки дрожали, но только чуть-чуть). Дверь. Кот — серый, толстый, совершенно равнодушный — лежал на диване и посмотрел на неё с нежеланием что-либо менять.

Она подошла к окну. Посчитала окна в доме напротив — он был точно такой же, как её. Двенадцать этажей. Четырнадцать. Между ними — ничего. Тёмный проём, где не горело ни одного света.

А потом — горело.

Одно окно. Огонёк, тёплый, неровный, как от свечи. На этаже, которого нет. И в окне — силуэт, тёмный, неподвижный, повёрнутый к ней.

Даша стояла. Кот вскочил на подоконник, толкнулся лбом в стекло, заурчал.

В кармане пальто лежал клочок бумаги. Мятый, исписанный неровным почерком:

"Пятница. Тринадцатое. Апрель. Лифт. 23:00. Если захочешь."

Она скомкала его. Выбросила. Потом достала из мусорного ведра. Разгладила. Положила в ящик стола — тот самый, куда складываешь вещи, которые не нужны, но выбросить не можешь, почему-то.

Месяц. Тридцать один день. До следующей пятницы тринадцатого.

Даша выключила свет. Легла. Закрыла глаза.

Тёмная комната. И в ней — его лицо. Трещина-улыбка. Рука из люка. Теплая рука.

Уснуть не получилось до трёх ночи.