Тот, у кого железо во рту

На вскрытии я спокоен. Это профессия, а не бесчувствие — просто руки делают свое, а голова в это время думает про обед или про то, что теща опять права. Двадцать лет прозектором в предгорной больнице под Алма-Атой. Заилийский Алатау за окном, вершины в снегу даже летом, а внизу — урюк цветет, арыки журчат, город пахнет шашлыком и пылью. Я насмотрелся на все, что делает с человеком горная река, срыв с тропы, чужая злость и обыкновенное время.

Марат меня зовут. Чай пью крепкий, до черноты, с кусковым сахаром вприкуску. Баурсаки уважаю — жена жарит, я таскаю в судке на смену. В прозекторской у меня порядок, инструмент разложен по росту, кафель я сам драю, потому что чужие драют плохо. Гонор? Нет. Просто мертвым нужен порядок больше, чем живым. Живой перетопчется, а этот уже никуда, ему хоть чистоту обеспечь.

Приемник над раковиной ловил одну волну, и всю ту весну оттуда шло «Кино». Я привык. Цой пел, а я работал:

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?»

Весна девяностого. И на стол ко мне пошли женщины.

Одна за другой, с интервалом. Находили в предгорьях, в ложбинах, куда ходят по грибы да за барбарисом. И на всех — я не сразу поверил глазам, а прозектор глазам верит в последнюю очередь, — были одинаковые повреждения. Следы на костях. Парные, ровные, глубокие. Не звериные: у зверя прикус рваный, клык рвет вкось. А тут — ровно. Симметрично. С шагом, какого у человеческих зубов не бывает. Будто кусал не рот. Будто у того, кто это делал, во рту был металл.

Я измерял, записывал, курил на пожарной лестнице, смотрел на белые горы и не хотел понимать. Но понимал.

Потому что помнил. Лет десять назад тут, по этим самым предгорьям, ходил один. Его взяли, судили, признали безумным — и упрятали. А недавно, по коридорам больницы шелестело, он ушел. Просто ушел из специзолятора, растворился в горах, где вырос и где знает каждую тропу, каждый сай, каждый камень. Санитары рассказывали шепотом, с оглядкой: будто он сам себе сделал зубы. Металлические. Носил в кармане, надевал, когда... Дальше не рассказывали. Крутили пальцем у виска и уходили курить.

Я не суеверный. Я материалист до мозга костей — в буквальном, извините, смысле. Но следы на костях сходились с рассказами санитаров до миллиметра.

Той ночью я задержался. Дежурство, тишина, только приемник да гудение старого холодильника-камеры. Дописывал протокол. И услышал.

Клац.

Тихо. Из глубины коридора, из темноты, где секционные каталки и вход в холодную камеру.

Клац. Клац.

Металл о металл. Ровно, с шагом. С тем самым шагом, что я весь вечер обмерял циркулем на костях.

Я сидел, не дыша. Приемник над раковиной, тихо, безжалостно вел:

«Солнце мое, взгляни на меня,
Моя ладонь превратилась в кулак,
И если есть порох — дай огня.
Вот так».

Морг ночью пуст. Живых — я один. Дверь на улицу я запирал сам, час назад, ключ в кармане. Значит, тот, кто сейчас в коридоре, вошел раньше. Ждал. Среди каталок, среди простыней, среди холода — ждал, пока живой останется один. Такие умеют ждать в темноте. Темнота им родная, они в ней как дома, они в ней видят, а ты — нет.

Клац.

Ближе.

Я встал. Медленно. Скальпель на лотке блеснул — жалкая железка против того железа, что шло на меня из коридора. Свет в прозекторской горел, коридор — черный провал. И в этом провале, у самой границы света, что-то влажно блеснуло на уровне моего лица. Не глаза. Ниже. Там, где рот.

Оно улыбнулось.

И в этой улыбке, ровным полукругом, тускло, по-больничному, блестел металл.

Я попятился к раковине, где приемник, где единственный живой голос в этом здании тянул про порох и огонь. Спина уперлась в кафель. Дальше некуда. А оно вошло в полосу света — не спеша, зная, что мне некуда, что дверь за его спиной, что мы вдвоем и я один, — и разжало челюсти с тихим железным клацем, будто примеряясь.

Чай в кружке на столе еще дымился. Я, дурак, успел подумать: остынет ведь. И потянулся к выключателю — не свет зажечь, а погасить, спрятаться в темноте, где, я знал, спрятаться нельзя.