Торг уместен, или Как я один ковер полгода продавал

Торговать я, братцы мои, умею. Это у меня, можно сказать, в крови, по отцовской линии. Другой на базаре стоит, рот разинул, ему гнилой помидор вместо хорошего суют — он берет да еще и благодарит. А я не таковский. Меня не проведешь. Я покупателя вижу насквозь, до самой до подкладки.

Вот этой гордостью я и погорел.

Висел у меня ковер. Персидский. Или, может, не совсем персидский, а который под Персию, — но висел знатно, во всю стену, тридцать два года кряду. Красный, с загогулинами. Пылесосом его не возьмешь, его только выбивать, да и то во дворе, да и то если жена попросит по-хорошему.

И вот дети приехали. Поглядели. «Папа, — говорят, — это же немодно. Это прошлый век. Продай ты его, он место ест». Место он, видите ли, ест. Ну, думаю. Хорошо. Загоню. Да так загоню, что вы еще папу своего зауважаете.

Выложил я его в приложение. Называется «С рук в руки» — там весь народ всяким добром друг с дружкой меняется. Сфотографировал в лучшем виде, при лампе, чтоб загогулины играли. Написал: «Ковер натуральный, ручная работа, состояние отличное. Цена двенадцать тысяч. Торг уместен».

Вот эти два слова — «торг уместен» — и были моя погибель. Но тогда я того еще не знал. Тогда я был орел.

И посыпалось.

«Актуально?» — пишет один. Я отвечаю: актуально. Он молчит. Пропал. Будто и не было человека. «Отдадите за пятьсот?» — пишет другой. За пятьсот! Я аж задохнулся. Я ему культурно: гражданин, это вам ковер, а не половик у подъезда. Он мне смайлик какой-то неприличный. Я его — в черный список. С достоинством.

Так прошло, братцы мои, полгода. Я стоял насмерть. Цену не ронял. Потому — принцип.

И вот является он. Эдуард Леонидович. По телефону голос — мед. «Подъеду, — говорит, — гляну. Вещь, чувствую, стоящая». Я аж расцвел. Наконец, думаю, человек понимающий. Знаток.

Пришел. И тут, братцы, началась война умов.

Ходит он вокруг ковра, как кот вокруг сметаны. Молчит. Потом вздыхает — тяжело, от самого пола. «Да-а-а, — тянет. — А пятнышко-то вот тут. Видали?» Какое пятнышко, помилуйте, там узор такой! «Нет, — говорит, — это пятнышко. И запашок. И немодный он у вас, прямо скажем, дедушкин».

И вот тут бы мне, дураку, и упереться. Сказать: двенадцать, и ни копейки, не нравится — скатертью дорога. Но нет. Гордость моя вперед ума вылезла. Я ведь кто? Я человек не жадный. Я широкий. Мне же надо показать, что я не за деньги держусь, а по-умному, по-купечески.

«Ну восемь», — говорю небрежно. Чтоб он видел: меня эти деньги не трогают, мне интересен сам процесс.

Он поморщился. Как от зубной боли.

«Пять», — говорю. И рукой эдак махнул. По-барски.

Он достал рулетку. Померил. Зачем мерил — до сих пор не пойму. Но после рулетки как-то само собой вышло три тысячи. Я и сам не заметил, как оно вышло. Будто кто меня под локоть толкал.

«Три, — говорю, — и это уже себе в убыток, исключительно из уважения».

«Деньгами-то у меня нет, — говорит он. — Переводом. И это, самовывоз же — так, может, скинете за беспокойство? И снести помогите, машина у подъезда».

И вот я, братцы мои, свернул этот ковер в трубу. Взвалил на плечо. И понес. С шестого этажа. Пешком — лифт у нас как раз в тот день отдыхал. Ковер — зверь, двадцать кило живого веса, тридцать два года пыли. Я по лестнице схожу, а он меня по стенам возит, как хочет.

Снес. Мокрый весь. Дышу, как паровоз.

«Полторы, — говорит Эдуард Леонидович ласково, уже из машины. — Больше, честное слово, нету. И так переплачиваю».

Я хотел было возмутиться. Но силы все на лестнице остались. Махнул рукой. Взял полторы. И — вот оно, главное! — когда он напоследок попросил скинуть еще сотню «на бензин», я встал скалой. Нет, говорю. Сто рублей не уступлю. Принцип.

И он уехал. А я стоял у подъезда гордый: не дал себя дожать. Выиграл.

Вечером внук тычет мне в телефон. «Деда, гляди». А там, в приложении «С рук в руки», мой ковер. Мои же фотографии, при лампе, с играющими загогулинами. И подпись: «Антиквариат, ручная работа, Персия, раритет для ценителя. Девятнадцать тысяч. Торг НЕ уместен».

Продавец — Эдуард Леонидович.

Я долго смотрел. Потом говорю внуку твердо, чтоб он с малолетства знал цену деду:

— А сотню я ему все-таки не отдал.